— Мальчик… Сергей Алексеевич, я была очень счастлива в вашей семье… Моя прежняя жизнь рухнула без остатка и без малейшей надежды. Твои родители — Господь их послал мне — спасли меня и дали вторую жизнь, взвалив на свои плечи гнет безмерный и страх. Покойный папа достал документы, по которым я вот уже двадцать один… нет — два года Ульяна Даниловна Кохан, мещанка заштатного города Чугуева, Змиевского уезда, Харьковской губернии. Эти бумаги принадлежали убитой женщине. А меня Алексей и Нина просто пожалели, я валялась на станции Чугуев в тифозном бреду, пыталась потом… Покончить с собой…
Что ж, в ее рассказе откровения не было; так, дрожь по спине и мерзкий холодок… Я догадывался. Что-то в этом роде должно было произойти. Но реальность… Она ужасна!
— Кто же ты… на самом деле? — Язык почему-то примерзает к небу. Я трушу, что ли…
Ульяна молча, не отводя глаз, протягивает прямоугольник плотной, слегка пожелтевшей бумаги. Это визитная карточка. «Евгения Алексеевна Берг, камер-юнгфера». Фотография. Это конечно же Уля. Молодая, красивая, ясный взгляд, не затуманенный ничем. Белая кофточка с высоким воротником-стойкой, кружева, большая камея на груди, бриллиантовые серьги в ушах, ошибиться трудно: высверк камней выдает…
Я умею в этом разбираться. Когда мне исполнилось пять лет, няня подарила мне большую книгу с картинками. Там были одежда и украшения. Мы рассматривали эти картинки часами, и Уля объясняла их содержание.
— Камер-юнгфера… — произношу словно во сне. Я давно готовил себя к самому необычному. Уля загадочна, она — тайна. И все же… — Я не знаю, что это такое.
Улыбается:
— При государыне императрице состояли женщины-служащие. Высшая должность — фрейлина. Это, скорее, звание, понимаешь? Оно жаловалось по собственному благоусмотрению императрицы. Фрейлины дежурили при государыне, выполняли ее поручения. Далее следовали камер-фрау. Они заведовали гардеробом — императрицы и ее дочерей. И, наконец, камер-юнгферы. Старшие горничные, что ли… Мы были обязаны следить за тем, как убирают в покоях комнатные девушки…
— То есть ты… И вы все — лакеи? Слуги? — В моем голосе такое разочарование, что нянечка начинает смеяться.
— Милый мальчик, Бог с тобою, да ведь это такая честь — состоять при высочайших особах, при царской семье… — Вздохнула, помрачнела. — Царь от Бога помазан, а те, кто Ему служит, — несут самую высокую миссию, какую только мог бы выбрать себе человек… Ладно. Завтра у вас торжество. Придут сослуживцы маминого нового мужа, родственники, друзья. Прошлого больше нет, мальчик. Оно ушло, исчезло, будем помнить о нем и благодарить Бога за то, что в самые страшные годы сохранил нас. Нас всех, кроме раба Божьего Алексея, Царствие ему Небесное. Молись за него.
— Но я не верю в Бога, Уля.
— Все равно. Молись. И я стану.
Мы расстаемся. Я понимаю, что навсегда. Робко спрашиваю:
— А если… Ты дашь мне… твой новый адрес?
— Нет. Нельзя.
— Но я не выдам тебя! — кричу в отчаянии. — Ты разве не веришь?
— Верю. Но дело не во мне. Тебе лучше не знать мой адрес. Маме — тоже. Для всех я уехала на родину, Украину. Прощай. — Она крестит меня, целует в лоб, как покойника, и уходит. Все… Теперь я один. Совсем один. Маме не до меня и долго будет не до меня, но это ее дело, в конце концов. Она еще молода и имеет право на свое маленькое счастье. Дай-то ей бог. Или Бог?
… - Мы расписались! — торжественно возвещает мама и бросается ко мне, целует в губы, щеки, уши, тискает, мнет, словно я резиновая игрушка.
— Поздравляю, — выдавливаю мрачно. Трифонович берет меня под мышки и пытается подбросить к потолку. Вотще. Я тяжеленький…
— Мы — мужчины, суровые люди, мы целоваться не станем. А дружить?
— Дружат мальчики с девочками, — отвечаю мрачно, выворачиваясь из его цепких рук. Он немного смущен своей неудачей.
— Вы вдвоем? А гости? Я так счастлив… — продолжаю ерничать.
— Сейчас будут. — Мама на ходу сбрасывает пальто и летит на кухню. Мужчины! Помогите даме! Накрыть на стол!
— Поможем? — весело трясет меня за плечи новоиспеченный отчим.
— Не приучен, — отвечаю с мерзкой интонацией. Мнится, что так должны были некогда разговаривать с прислугой барчуки.
— Разве? — нарочито удивляется. — А я-то думал, что ты рыцарь!
— Вы — чекист, мама — ваша жена, а я… Пасынок. А дамы и рыцари гниют под Перекопом. Не согласны?
Хлопаю дверью. Не могу себя перебороть. И года не прошло, как привезли отца в красном гробу. Какое там… Едва полгода минуло. И — на тебе!
И вдруг грязная мыслишка шевелится на самом дне того, что называют мозгом или разумом: а, может быть, все началось давно? Еще при папе? Только не замечал свежего румянца на щеках у любимой жены капитан госбезопасности Дерябин?
Осознаю, что я — негодяй. Но мне легче. Всегда легче, если кто-то хуже тебя. Эх, папа-папа…
