Тот очень долго, под самыми разными предлогами, отказывался от беседы, тем более под камеру. Наконец, на него надавили – какие-то высокопоставленные знакомые Чуткевича нажали на свои рычаги, и он, ворча, согласился. Следак оказался не заморенным, не зашоренным циничным волком, страдающим от профессиональных деформаций – напротив, молодым, светлым и, как показалось вдовцу, болеющим за дело парнишкой лет двадцати девяти. Обмолвился, что принял дело к производству, когда был совсем молод, и убийство это оказалось для него первым.
Жаль, нельзя было Остужеву самому принять участие в интервью – до этого следователь три или четыре раза вызывал его на допрос. По-всякому мурыжил, пытаясь выяснить, не являлся ли профессор заказчиком преступления. Затем, видимо, счел, что нет, и отстал. Но все равно было бы крайне неэтично возникнуть теперь перед ним в роли интервьюера.
Колоть следака отправилась обычная группа с канала. Журналист был тот же самый, Максим Возницын – Макс Острый. Дотошный, как вцепится, не отпустит. Но одновременно бывающий задушевным, временами умеющий вызывать на откровенный разговор.
Так вот, в какой-то момент следователь, Кирилл Склянский, раскрылся. И разговор, невзирая на свет и камеру, стал доверительным. И тогда следак сказал вот что – сейчас, пересматривая интервью, профессор снова обратил внимание на этот момент и счел его ключевым:
– Все обстоятельства дела – ночная улица, женщина в качестве жертвы, вырванная из ее рук сумка – свидетельствовали на первый взгляд о том, что имело место тривиальное разбойное нападение. Убивать никто не хотел, и то, что убийство случилось, было просто эксцессом исполнения. Но мне в какой-то момент вдруг показалось, что мотивы преступления следует развернуть на сто восемьдесят градусов.
– Что вы имеете в виду? – быстро переспросил интервьюер.
– Что главным в данном случае был не грабеж, а именно убийство. А ограбление – дымовая завеса, для отвода глаз. Да, все оказалось обставлено как обычный уличный разбой. Ударил ножом, выхватил сумочку. Но, может быть, сумка – чисто для отвода глаз? Не случайно грабитель так легко от нее избавился. Вдобавок, пока бежал с ней в руках, ничего из нее не вытащил: ни портмоне, ни телефон. Хотя мог бы успеть. А потом выкинул всю ношу, целиком, и вся недолга. Ради добычи убивал – и так легко от нее отказался. Может, если вдуматься, потому, что на самом-то деле трофей ему был не нужен?
– Вы намекаете, что могло иметь место заказное убийство?
– Может, и заказное. А может, преступление совершил именно выгодоприобретатель?
– Поэтому вы несколько раз допрашивали мужа жертвы, профессора Остужева? Не является ли он заказчиком? – Макс Острый не преминул выяснить попутно что-нибудь гаденькое об одном из канальных бонз – авось когда пригодится.
– Да, я допрашивал гражданина Остужева, однако пришел к выводу, что его соучастие в преступлении следует исключить. Однозначно – он не убивал и убийство не заказывал.
– Тогда кто?
– Для ответа на данный вопрос следовало изучить все обстоятельства жизни погибшей, все ее возможные связи – на что у меня просто не имелось времени. Да и начальство мое, что естественно, оказалось категорически против того, чтобы мы на это распылялись. Мне было велено тщательнее отрабатывать версию уличного разбоя и грабежа.
Теперь, пересматривая интервью, вдовец подумал, что, возможно, следователь в чем-то прав. И раз он, Остужев, сейчас снова взялся за дело, ему имеет смысл подумать о заказном убийстве – как бы странно это ни звучало. Тем более что вряд ли возможно теперь, по истечении шести лет, отыскать случайного убийцу-наркомана.
Но ухватиться ему по-прежнему было не за что. Поэтому профессор решил использовать то единственное преимущество по части раскрытия дела, которое у него, в отличие от официального расследователя, имелось.
Правила общения с загробным миром, принятые на канале, были весьма строги.
На них настаивал Чуткевич, и сам Остужев был не только не против, но и принял деятельное участие в их разработке.
Разговор с духами велся из специальной студии с бронированными дверями. Студия располагалась на самом верхнем этаже и представляла собой следующее. В первой комнате – обычный пульт и компьютеры. Но рядом – смежная комнатенка, где сидели за звуконепроницаемым стеклом актеры (о их роли будет рассказано в дальнейшем). И, наконец, в третьем помещении, также отделенном от двух других стеклами, располагалась спецаппаратура профессора Остужева, предназначенная для связи с потусторонним.
Допускались в эту режимную зону по особым разовым пропускам, всякий раз подписанным первым лицом, а именно Борисом Аполлинарьевичем. В пропусках значилось, для какой конкретно программы записывается эфир, количество разрешенных минут, кто из корреспондентов осуществляет общение и с кем из духов оно предположительно будет происходить. Если предполагалась съемка – запись ретранслировалась в комнату озвучки, где непрерывно дежурили двое артистов, а оттуда – непосредственно в студию.
