Но Пастух не ждал вопроса и не собирался на него отвечать. Он вновь, стоя по-прежнему позади, обхватил Гольфиста левой рукой – просто чтоб поддержать его, чтоб он не упал, вложил в правую его руку пистолет, поднес ее к виску и нажал на курок…
Пастух даже не представлял, как оглушительно громко стреляет дуэльный пистолет, сделанный великим умельцем из Страны Жирных Устриц и Странно Красивых Женщин.
Тело Гольфиста рванулось вниз из-под руки Пастуха. Он отпустил его. Голова самоубийцы упала на пол, и кровь потянулась ручейком по паркету из-под нее.
Пистолет валялся рядом. Очень красивый.
Губернатор хотел из него выстрелить?
Не вышло. Гольфист опередил…
Пастух левой, не замаранной кровью рукой в перчатке взял подушку и аккуратно, как было, осмотрел – нет ли крови. Не было крови. Он положил подушку на диван. Вскочил на подоконник, глянул в окно: безлюдно было в парке. Не исключено, что все сейчас, опомнившись от вполне понятного шока, ступора, потрясения – что еще? – от нежданного, жуткого в этой праздничной рутине выстрела, ломанутся сюда во главе с Губернатором, но что застанут?
Самоубийство.
Факт очевидный.
И врачи в морге констатируют факт самоубийства путем применения огнестрельного оружия. А еще и наличие легкого приступа асфиксии: зачем-то поперся покойник кончать с собою на третий этаж пешком, а ему с его сердечно-сосудистой недостаточностью, с нарушением функции дыхания, вообще с хреновыми легкими, что значится в довольно толстой истории болезни, ему вообще немного надо, чтоб кашлем зайтись…
Другой вопрос: на кой черт ему самоубиваться?
Да еще и на дне рождения Губернатора?
Да еще и из раритетного оружия?
Вопросы эти уже – к следователю. Вряд ли он внятно на них ответит.
А журналюги попробуют найти ответы. Пусть даже и фантастические: это ж их хлеб.
Версий будет – зашибись!
Но все это еще только будет.
А сейчас Пастух подбежал к забору, подхватил Мальчика, уже ждавшего там, шепнул наскоро: «Прижми руки к груди, ладони – на лицо и просто падай!» и – швырнул его через забор. А сам подтянулся на ветке, пополз по ней, оберегаясь от датчиков сигнализации, перевалил через забор, спрыгнул на землю. Мальчик, изрядно поцарапанный можжевельником, на куст которого он счастливо свалился, стоял и молча смотрел на Пастуха. Спросить что-то хотел?
Не время! Потом вопросы!
Рванул к машине. Мальчик бежал за ним…
Они выехали на трассу и ушли вправо – в сторону Города-Трех-Рыб-на-Синей-Воде. Такое уж длинное и красивое название у Города имелось. Очень историческое.
А все свое у них было с собой.
Включая вопросы.
Ехали – молчали. Говорить не хотелось. Пастух в душу Мальчика заглянуть не умел, но сам себя чувствовал скверно. Будто говна нажрался. И привкус оного упорно не исчезал.
А почему Мальчик молчал?..
Ну, он вообще-то не был говоруном, как понимал Пастух, он всегда говорил свою реплику к месту и к случаю, и Пастух, тоже не вития, ничего против такого рабочего молчания не имел. И без них говорунов окрест – не меряно…
Чья-то строка к месту всплыла: «Все земные печали были в этом краю, вот и платим молчаньем за причастность свою».
И не поймешь, иной раз думал Пастух, то ли гордиться причастностью к делу, которому присягнул… на чем?.. да на памяти всех, кто не дожил… то ли стыдиться этого дела. Есть, конечно, радикальный вариант – бросить его к чертям с матерями, но где логика? Человекам положено стыдиться своих грехов, коли сам счел их грехами. А коли не счел, не приперло, так и все нынешнее – не грех, а работа.
Уж какая выпала по жизни каждому…
А Мальчик что?
А Мальчик себе на уме, точно знал Пастух. Знал он, что Мальчик что-то знает, а что знает, не знал.
Где-то минут через сорок Мальчик сказал слово.
– Проехали, – было слово.
Оно показалось Пастуху излишне скупым и вовсе неточным. Ничего они не проехали, им еще ехать и ехать и скорее Мальчику стоило бы полюбопытствовать: а что будет, когда они на самом деле «доедут» до финиша. Кто куда денется? Ну, Пастух – в Столицу, «на ковер» к Наставнику. А Мальчик?
Последний вопрос Пастуха тоже, мягко говоря, теребил. Он, пригревший, выражаясь сентиментально, подкидыша, понятия не имел, зачем пригрел и на какой срок? Этот вопрос тоже был чисто риторическим.
Но спросил:
– Ты о чем?
– Обо всем, – ответил Мальчик. – А если конкретно, то – о жизни.
Злости в нем не было. Грусть какая-то, смешная для такого пацана, слышалась.
– О чьей жизни? – поинтересовался Пастух.
– Вообще о жизни, – объяснил Мальчик. – На планете. В стране. В городе. В доме…
Не закончил цепочку, явно. Просится: в семье, в умах, в душах… Что там еще?..
В принципе, все – очень неконкретно. Лукавит Мальчик.
Хотя зачем здесь дешевый цинизм? Мальчик, похоже, всерьез проговорился. От души, если таковая и впрямь наличествует во человецах.
