Но он двигается слишком медленно. Сознание наполнено ужасным ощущением опоздания.
Вьетнамцы появляются позади лейтенанта Джона Шески, выскакивают из леса, когда тот делает шаг на расчищенный участок. Пули секут папоротники и деревья, хлещут вязкую землю, рассекая их зону обстрела так же основательно, как линии прочерчивают миллиметровку.
Пронзительно вопят птицы. Листья разлетаются в зеленые клочья. В первую же секунду падают четверо. Один из них кричит:
– Мэри!
Однако, несмотря на внезапность и скорость атаки, разум Шески работает логически, укладывая весь мыслительный процесс в доли секунды. Он инстинктивно отдает приказы.
– Дымовые гранаты!
Выраженное словами, его решение прозвучало бы так: «Они позади нас и справа. Наш единственный шанс – бежать к тем срубленным деревьям и использовать их как прикрытие. Если мы останемся здесь – погибнем».
– Сюда!
И вот они бегут. Сержант Манн отстреливается. Еще один рядовой упал, и Шеска, слыша свист пуль над ухом, пытается определить, не стреляет ли кто из-за бревен.
«Если там нас поджидают, мы погибли».
Но стреляют только сзади.
«Этому вражескому командиру следовало поставить людей за бревнами, но он слишком уверен в себе. Один из его людей поспешил стрелять, они упустили внезапность».
Шеска достигает ближайшего бревна – огромного, с обрубленной верхушкой, источенного термитами куска красного дерева, в который пули вонзаются, словно поглощаемые влажной древесиной.
Их осталось трое: Шеска, сержант Манн и рядовой родом из Чикаго. Рация и радист лежат на открытом месте, до них десять ярдов. Вызвать авиационную поддержку невозможно.
Стрельба стихает. Тишина кажется оглушительной.
«Этот командир сделал одну ошибку. Могу ли я заставить его совершить еще одну?»
Нападающие, полагает Шеска, сейчас готовят боеприпасы, возможно, перемещаются, выискивая места получше. Он приподнимается, не высовываясь из-за бревна. И кричит, стараясь, чтобы в голосе звучала ярость, хотя он совершенно спокоен. Кричит на прекрасном вьетнамском (Шеска-актер, Шеска-игрок):
– Товарищ, ты допустил ошибку!
«В худшем случае ничего не изменится. Но может быть, я смогу заставить их промедлить».
Он орет, словно взбешен:
– Вы напали на своих советских союзников! Так-то вы обращаетесь с друзьями?
Абсурдно. Но огонь не возобновляется. Шеска, вдохновленный, продолжает, стараясь, чтобы в голосе звучали презрение и возмущение:
– Мы – советские разведчики, переодетые в американскую форму! Возвращаемся с планами американской базы в Дананге! Вас должны были предупредить! Вы обязаны проводить нас до границы, а не стрелять!
Дурацкая шутка. Величайшая, чудовищная ложь войны. Но Шеска слышал доклады, что время от времени во вражеских отрядах появляются русские. Шеска должен превратить голос в оружие. Шеска вбирает всю ярость, гнев из-за погибших подчиненных, гнев, накопленный за всю жизнь, в могучую волю.
«Мне надо удержать их от атаки до темноты».
– Назовите свою часть!
Шеска надеется, что раненые солдаты на холме не очнутся, не закричат по-английски, разоблачая ложь.
Чарли Манн таращится на него, на узком лице уроженца Западной Виргинии написано благоговение. Сержант чуть-чуть понимает вьетнамский. Это храбрый ветеран на четыре года старше, грубоватый и умный, – и он скрещивает пальцы на удачу.
И на этот раз ему отвечают по-вьетнамски. Смысл сказанного сводится к простому: «Врешь!»
Но они не стреляют. Они считают, что он лжет, но не уверены на сто процентов, а ошибиться в таком деле не хотят.
Теперь Шеска становится европейским колонизатором, насмехающимся над ничтожным вьетнамцем так, как он читал об этом в книгах по истории.
– Разве Хо Ши Мин делится с вами всеми военными планами? Разве генерал Зиап звонит вам по телефону каждый раз, когда планирует разведывательную операцию? Сделайте еще одну ошибку – и будете жалеть так, что даже представить себе не можете. Я хочу поговорить с вашим советским офицером связи.
Это может и не сработать, мелькает мысль. Но вьетнамец снова ругается. Здесь, разумеется, нет никакого «советского офицера связи».
«Если это солдаты регулярной северо-вьетнамской армии и у них есть рация, они ею воспользуются. Если это вьетконговцы, у них рации может и не быть».
До них доносится:
– Выходите, проверим вашу историю!
– Свяжитесь с моим начальником, полковником Алексеем Грудоновым – его временный штаб расположен в деревне Лу Нок, – отвечает Шеска. Имя он придумал, а деревня находится на вражеской территории в тридцати милях отсюда.
– Дайте нам вашу рацию!
И Шеска смеется!
Он по-настоящему вошел в роль. Вошел настолько, что двое товарищей широко открывают глаза при виде таланта, брызжущего ключом из молодого лейтенанта, с которым они познакомились несколько дней назад. Шеска на самом деле покраснел, черты лица затвердели и искривились. Он похож на разгневанного надсмотрщика.
– По-твоему, Грудонов будет говорить по рации, которую могут услышать американцы? Не приближаться к нам! Пошлите гонца.
