— Пощади меня, Володя, ибо как только ты начинаешь говорить о политике, у меня тут же начинаются приступы изжоги! Давай уж, о чём–нибудь другом! У тебя курить, ничего нет? Не хочется до машины идти!
— Курево нам не продают! — пояснил Безродный. — Медики здесь хозяева, потому запретили! Посжигали мы свои лёгкие радиоактивной пылью, кашляешь, — куски омертвевшего мяса вместе с гноем выскакивают! У самого без курева уши пухнут! Хотел вот у тебя сигаретку стрельнуть!
— Ну, уж нет! — отрезал Камушев. — Нельзя, значит нельзя! Будем вместе мучиться! За компанию оно веселее как–то!
— Вы опять там секретничаете? — подошла Татьяна. — Опять, наверное, о женщинах? Вон их здесь сколько ходит!
— Нам двоим уже поздно, а Женьке ещё рано! В основном только о погоде говорим! — успокоил Татьяну муж.
Посидели на поваленном ветром стволе дерева, слушая тишину. На коленях Безродного пригрелся солнечный зайчик.
— Папа, а кто это? — вдруг спросил Женька, указывая в пустоту.
Татьяна и Камушев испуганно переглянулись.
— Это мой Учитель ко мне пришёл! — ответил Безродный.
— А почему у твоего учителя нет ног?
— Он и без ног может двигаться со скоростью мысли!
Татьяна беззвучно заплакала.
Стали прощаться.
— Ты мать береги, сынок! — поцеловал Женьку Безродный. — Ты ведь пока у нас один мужчина в доме! Ну, мне пора! Сестрица меня уже давным–давно обыскалась! Под капельницу ложиться нужно, да и вам ещё в гостиницу устроиться надо!
Безродный с трудом оторвал от себя Татьяну, повисшую на его шее, неловко подал ладонь Камушеву и подпрыгивающей походкой, не оглядываясь, направился к железным воротам лагеря.
Камушев газанул, чтобы заглушить всхлипы Татьяны, автомобиль запрыгал по колдобинам. Опускался вечер. Узкая лента дороги, изгибаясь, бежала между соснами. Женька приткнулся к материнской руке, занятый своими детскими мыслями.
— Неправда всё это, мама! — вдруг нарушил он тяжёлое молчание.
Камушев насторожился.
— Что неправда, сынок? — безучастная ко всему окружающему отозвалась Татьяна.
— Неправда, что мамонты умерли! — заявил ребёнок.
— А куда же они делись, тогда?
— Ты знаешь, мама! Они тоже произошли в кого–то!
— Спи, мой дурачок, спи мой мамонтёнок! — поцеловала мать в затылок своего сына.
Успокоенный своим открытием, Женька положил свою голову на колени матери и, казалось, заснул после всех переживаний длинного дня.
— А что такое капельница? — вдруг вспомнил он.
— Это такой большой, большой укол в руку, сынок!
— А наш папа не боится капельницу?
— Ничего твой папа не боится!
Ребёнок помолчал, по–видимому, решаясь на что–то, и вдруг произнёс твёрдо:
— Когда я вырасту, я тоже не буду бояться капельницу! Правда, мама?
— Правда, сынок! Правда! Ты ведь у нас весь в своего папу!
И тут, будто острая и холодная сталь клинка вонзилась Камушеву под сердце. Туман в его глазах закрыл ему лобовое стекло. Он кое–как приткнул машину к обочине, нашарил в бардачке пачку с сигаретами и вышел на лужайку, чтобы спрятать своё лицо от любопытных глаз ребёнка.
Не должна ранить слабость старика неокрепшее мужество пока ещё очень юного Гражданина.
Я листаю дневники моего героя и заново переживаю события тех дней.
Чтобы из лаконичных записей, испещрённых техническими терминами, родилась эта повесть, мне пришлось изрядно потрудиться, так как никогда ранее, я не имел ни способностей, ни желания к такому несерьезному для меня виду деятельности, как литература. Ибо литература, это занятие для тех, кого хорошо кормят. Я же всегда был рабом своего собственного желудка, и по этой причине, всё своё время и мысли посвящал только заботам о собственном пропитании. Но в ту страшную чернобыльскую ночь, с девятого на десятое мая 1986 года, я поклялся, что если выйду живым из того пекла, то принесу людям правду обо всём том, что мы тогда все пережили.
По–видимому, Бог услышал мои молитвы, адресованные Ему в минуты моей слабости. Он удалил от изголовья моего грустного ложа ангела печали, вывел меня из больничной палаты и дал мне время, чтобы я смог исполнить свои легкомысленные обещания.
Многим из дневниковых записей мне пришлось пренебречь, кое–что добавить из багажа своего жизненного опыта, а также пройтись более яркими красками по серым будням бытия. Иначе эта повесть оказалась бы такой же скучной, как любой бюрократический документ.
Пусть не судят меня слишком строго мои читатели и критики, ибо это есть мой первый и последний литературный труд.
Пусть не судят меня слишком строго мои герои, если найдут себя здесь не совсем похожими на свои портреты. Витя Богатырь, не ищи среди наших Олэську. А то ты опять натворишь чёрт те знает что. Пойми, дружище, что Олэсько — это лицо вымышленное, а под ним скрываемся все мы понемножку.
Я перечитываю последние строчки дневника Безродного:
«Сегодня наши доблестные генералы опять взорвали атомную бомбу на Новой Земле.
Похоже, что суровый опыт Чернобыля не оставил в их деревянных затылках никакого следа.
Нет для нас новой или какой–то иной Земли. Для всех нас есть только одна Земля, это мудрая и любящая нас наша Земля, — наша добрая мать–старушка.
