По тусклому желтому песку, затем по круглой серебристой гальке, глядя на возвышающуюся громаду замка, все так же нестройно мы шли за ним. Множество людей на открытом впереди пространстве было перед нами – высокие, белокурые и черноволосые женщины в короткой легкой одежде, босые, с горящими, широко раскрытыми и узкими, миндалевидными, с поволокой глазами, объезжали коней. Высокие, изборожденные ранами мужчины – кто со шрамом во все лицо, кто без руки, кто без глаза, останавливая на бегу и хватая коней под уздцы, рвя и напрягая мускулы, ломая и громя сопротивление, подводили упирающихся коней к закусившим губы девушкам; мгновенно перехватывая уздцы, легко и бездумно взлетая в седло, босые, без шпор и стремян, лишь хваткой и ударами светлых, вывалянных в песке ног, быстрым натягом рук, хватавших поводья, дерзким хватом и смеющейся злостью удерживаясь на конях, взметнувшихся на дыбы, падая и вновь вскакивая и взлетая на непокорные спины, девушки неотступно и зло подчиняли злобных и бунтующих зверей своей воле. Бесстрастно, не давая советов, не подхватывая вылетающих из седел, не успокаивая и не помогая, лишь подводя новых и новых коней, молча смотрели на них мужчины. Пройдя через толпу, вслед за перевозчиком мы подошли к крыльцу замка – высокая, со скрученными тугой короной золотыми косами женщина в длинном белом платье стояла на широких черных ступенях; подойдя, перевозчик отдал ей Стальную розу и ушел. Взглянув на единственный оставшийся золотой листок, спокойно и твердо она оглядела нас.
– Семь человек. Трое из семи и четверо из одиннадцати. Что ж, вы действительно дошли.
Вслед за ней, под высокими сводами замка, пройдя широким, скудно освещенным залом, поднявшись по лестнице, вновь оказавшись в гулком сводчатом зале, мы подошли к высоким дверям; распахнув их, подойдя к сидевшему в простом деревянном кресле с большой раскрытой книгой на коленях двадцатилетнему юноше с коротко стрижеными пепельными волосами, она отдала ему Стальную розу и ушла. Двери закрылись за ней. Не зная, что делать, и есть ли какой-то этикет в этом зале, все так же нестройно мы подошли и встали перед ним. Дочитав что-то в книге, закрыв и отложив ее, посмотрев на Стальную розу и бросив ее на пол, выпрямившись в кресле, короткое время твердыми серыми глазами он смотрел на нас.
– Семь человек, – сказал он. – Больше, чем верил Локи, и больше, чем ждала известная своей проницательностью Одна из девяти сестер. Ну что ж, вы завоевали свое право и вот вы здесь. И если вы что-то хотели мне сказать, то говорите. Время пришло. Но прежде, чем вы что-то попросите у меня, ответьте и на мой вопрос – совсем простой. Скажите мне одно – за что вы воюете и за что хотите драться.
Мгновенье стоявшие впереди всех Вагасков и немецкий офицер молчали.
– Я воюю за свой народ, – произнес Вагасков, – он в опасности. – Он помедлил мгновенье, темнея лицом, словно колеблясь, стоит ли добавить что-то. – В смертельной опасности.
– Я воюю за свой народ, – твердо и четко повторил за Вагасковым немецкий офицер. – Он достоин победы.
Пристально смотревший на них Вотан, подперев голову кулаком, короткое время молчал, словно о чем-то раздумывая, опустив глаза.
– Сейчас вы выдержали последнее испытание, – вновь подняв на них глаза, ровно сказал он. – Если б хоть кто-то из вас сказал, что воюет за правду и справедливость, я выкинул бы вас обоих вон.
Некоторое время помолчав, он поднял на них глаза снова.
– Людской род существует, пока существует война. В этом нет ни вашей заслуги, ни вашей вины – вы созданы так. Вы такие же звери, как и все, что населяют Землю, но вы единственные, вы так созданы, вы не можете не воевать. Волки могут, а вы нет. Тигры могут, а вы нет. Войны не опасны для человеческого рода, потому что воюют не для того, чтобы убивать, а для того, чтобы побеждать. Победивший живет и наследует Землю. Есть лишь одна вещь, опасная для людского рода, та, что способна покончить с ним – идея о возможности вечного мира. Ее распространяют слабейшие – те, кто боится воевать и, главное, боится физической боли. Свою трусость они рядят в красивые одежды заботы о людях и говорят берущие за сердце слова. Если им достанется власть, они постараются объединить весь род людской в один народ, потому что знают, что воюют народы, но природа быстро посмеется над ними и они уйдут с позором. Но они смогут попробовать изменить самих людей. Кастрация всех мужчин создаст вечный мир, но можно ведь действовать и похитрее. Впрочем, довольно. Что вы поняли из моих слов?
– У человека нет ни вины, ни заслуг, – сказал немецкий офицер. – Лишь природа и случай.
– Это верно. – Вотан перевел взгляд на Вагаскова. – Ты?
Вагасков несколько мгновений молчал.
– Если мы звери, – сказал он, – то надо, по крайней мере, постараться быть такими зверьми, которые любят и оберегают друг друга.
Вотан задумчиво посмотрел на него.
– Тебе не так уж мало лет. Вспомни, так ли ты жил свою жизнь?
Миг помедлив, Вагасков опустил голову.
– Не всегда.
