— Хозяйка замешивает: раньше-то на молоке, теперя на чем придется.
Подал стакан с чаем. Тепло приятно обожгло горло.
— Слышал, ты бригадир артели? — спросил я.
Он помрачнел.
— Ноги ж лишился. Ще на войне. В море ходит не часто. Смотрит за работой. Да возит что нужно на землю и приезжих. Но ловкий! — вставила Марина. Лодочник снова цыкнул на нее, мол, зачем при чужом!
— Али он не видал? — Она, не слушая мужа, продолжала: — Беда с ним! Ведь приходится пару обуви покупать! А был бы на селе еще такой калека — вскладчину дешевле.
— Ну, бригадир, — оборвал ее Данила. — А куда деваться?
Как объяснил мне Турщ, артель, которую устраивали в Ряженом, имела сходство с парижскими коммунами. Имущество объединялось. А полученные от продажи рыбы деньги шли на общий счет и расходы. Рыбаков ставили в бригады по десять-двенадцать человек.
— Что, идут неохотно?
— Чего ж хотеть, когда, говорят, теперя все общее? Откуда ж моя лодка общая, когда ее мой отец строил?
Выпал удобный случай расспросить о нападениях на артель и порче сетей, но отвечал он неохотно, односложно. Мелькнула было мысль упомянуть Турща, что он, мол, обещал содействие артельных. Но ясно было, что здесь найдет, пожалуй, коса на камень.
— Рыбы тут много? Хватает? — я перевел на личное.
— Э, счас уж не то! Меньше стало. Раньше весло в рыбе застревало. По весне сбивали по-грязному икру со щуки, а то с сулы, с чикомаса[23]. Теперь — вот она выручает, — он подвинул мелкую рыбку в газете. — Таранька. Полузгай, она как подсолнухи. Только солоно. Бывает, когда разлив, так ею держимся. Кандер[24] на ей сварить, или в печку опять же можно заместо дров или ежели сырое все.
Гирлянды сухой рыбы висели под самой крышей.
— Дымит, верно, отчаянно?
— Известно, зато нечисть отпугивает. А и мышей. — Марина присела к столу. Тонкие смуглые пальцы ловко очищали мелкую рыбку.
Отхлебывая чай, я проглядывал сделанные за день заметки.
— Хочу еще раз на Гадючьем куте осмотреться.
— Это где нашли ее? — Хозяйка с любопытством наблюдала за тем, как я разбирал бумаги. Потянулась за наброском — берег, нос лодки.
Лодочник громыхнул стаканами, встал.
— Вы ее хорошо знали?
— К нам она касательств не имела. Разве только при учете рыбы… Спектаклю придумала в клубе, книжки носила. — Лодочник подвинул жену плечом, кивнул ей на посуду.
— Вы вот пишете да малюете. — Марина стряхивала крошки со стола, заворачивала рыбу. — Справно вам?
— Вполне.
— Может, свечку надо?
— Спасибо, я взял в лавке свечи и спички. — Я вспомнил, что хотел спросить. — Зачем в комнате зеркало над самой дверью? Высоко, лица не видать.
— Так это ж не для людей. Это для ангела-хранителя, — хозяйка удивилась вопросу. — А Австрияк, как вы, тоже малюет. И Любе, что там надо, все помогал. Он каплюненник, пьяница, — пояснила Марина. — Но добрый. Что попросишь — делает. Ох и страшный только, — она смешливо скривилась, — рожу мыши сгрызли.
— Вы же здешние места хорошо знаете. Как Люба могла на куту оказаться? — спросил я хозяина.
— А! Бис ее разберет. Там сейчас редко ходят. Пока казачья вода[25] была, холодная, море было чистое. А багмут задул, русская вода пошла и уже — багрецовая. Ну, рыбаки сети ставят сторонкой. Рази только с ерика, когда в море идут, так мимо. Да и об эту пору там много змей.
Лодочник говорил медленно, рассматривал сложенные руки. Помолчав, перевел разговор.
— Вы если провизию хотите брать, так это, зайдите до последней хаты. Там ирьян[26] хорош. Мертвецова жена держит корову и коз.
— Мертвецова — откуда такое прозвище?
— Жинка Петра-мертвеца. Так-то он Красуля. Заснул однажды, добудиться не могли аж с зимы, с Николина дня до Пасхи. Хотели уж схоронить, но ничего, очухался, поднялся, — весело объяснила Марина.
— Пора вам. Вечереет, они по-городскому об это время садятся, — сказал лодочник.
Днем отчаянно, по-весеннему синее небо к вечеру вдруг рассыпалось легким снегом. В сумерках вода в полях отливала ртутью. Луна, опрокинутая в воду, просвечивала синим. По пути к больнице, где квартировал фельдшер Рогинский, мокрая земля разъезжалась под ногами, шел я медленно. Хорошо, что лодочник дал мне свои болотные сапоги, хоть и неохотно. Увидев, как я достаю веломашину, отсоветовал ее брать, прибавив, что не корова, со двора не сведут, а вот завязнуть в грязи выйдет запросто.
Рассовав по карманам прихваченные из Ростова на всякий случай вино и маслины, я шагал, держал в уме вопросы, которые, как бы то ни было, нужно задать. Задумался, какой же Люба Рудина была — в памяти мелькнула желтая кожа, сухие, безжизненные пряди. Фельдшер сказал, «заметной», теперь ничего от заметности не осталось. Меня грызла досада, что кто-то подкараулил, напугал, виноват в смерти молодой девушки, а взять, даже если найдем, не за что. Остается разве что разузнать, кто ее преследовал и поглумился над телом.
И что еще за «дела творятся тут», о которых упомянул фельдшер между делом. Жаль все же, что в сутках двадцать четыре часа. Может, мировая революция и это сумеет изменить, взялись же править календарь?[27]
