— А, Петр-мертвец? — фельдшер крутил в руках кости, прикидывая бросок. — У них действительно хорошее молоко и сметана. Но, видите ли, имеет место некоторая афера. Петр заведует сепараторным пунктом по перегонке молока. Ему молоко сдают в порядке налога. Давайте, ваш ход!
— Этот его сон — летаргический энцефалит[30], сонная болезнь. Очевидно, организм был ослаблен, скажем, после «испанки». Стоило бы растолковать обывателям, — я обращался к фельдшеру.
Бродский хмыкнул, все переглянулись. Рогинский налил себе из графинчика.
— Уж лучше вы. — Сделал глоток и добавил с улыбкой: — Предложите товарищу Турщу свои соображения, он включит вас в программу с лекцией. — Улыбаясь, он собирал вилочкой маслины к краю тарелки.
— Наш комиссар, я имею в виду товарища Турща, не покладая рук борется с суевериями и метафизикой, — сказал Псеков.
Фразу про мертвеца я пустил наугад, но попал, заговорили о Турще. А там недалеко и до его отношений с Рудиной.
— Кстати, сам он что за человек, местный? — Я чувствовал азарт, разговор повернул в нужное мне русло.
— Сын гувернантки. Избалованный, злой мальчик, mauvais type. Воображает себя карбонарием, — вступил Астрадамцев, — В то же время пуп-то у него как у всех завязан. Обычный человек.
— Жаден, беспринципен, ловчила и развязный хам, вот что такое ваш Турщ, — добавил Псеков. Бродский, чуть качнув головой, сверлил его взглядом, но Псеков упрямо продолжил: — Нахватался лозунгов, как пес репейника, вот и вся его революция.
— Странно, он производит впечатление человека, который болеет за дело, и к тому же вы говорили, он принял близко к сердцу судьбу погибшей, выходит, не чужд сострадания, — произнося это, я смотрел на фельдшера, но ответил мне Астраданцев:
— Еще бы, метил ее себе в конкубины[31], — пробормотал он себе под нос.
— Бросьте, — поморщился Бродский. — Нехорошо. Девушка ведь умерла. К тому же гнусно повторять сплетни.
— Гражданин с портфелем и сам не чурается говорить за спиной, — возразил Псеков и повернулся ко мне. — Но мы в его дела не вмешиваемся, соблюдаем гигиену. Что вы задумались, ходите.
Пока в перерывах между партиями шел разговор общего рода, я ждал. Первым не выдержал Астраданцев:
— Так вы разобрались, от чего она умерла?
— Вполне. Если коротко — сердечный приступ. Выяснилось, что у нее были проблемы с сердцем. И кто-то ее испугал.
— Может, животное, кабан? Здесь водятся.
— И кабан завернул тело в саван? Если уж и вспомнить животное, то скорее мифическое — зме́я, — вставил Псеков. Я вспомнил бормотание Терпилихи.
— Дух-обольститель, который ходит к вдовам? Он вроде миролюбив, требует только плотских наслаждений, — возразил фельдшер.
Я поинтересовался, насколько в ходу здесь это суеверие.
— Бабьи сказки, но весьма популярны, — хмыкнул Бродский. Он курсировал между игральным столиком и буфетом с закусками. За окнами коротко застучал дождь. Анна встала, чтобы задвинуть шторы.
— Нельзя все же отрицать явления, которые наука не может объяснить, — подал реплику Рогинский.
— Как вам сказать, — протянул Псеков. — Народ тут суеверный, раздумчивый, охотно верит в волхование, чудеса, особенно рыбачьи станицы подвержены. А вот казаки, те менее. Люди служилые, военные, да и в степи мало мест, где воображение может запутаться.
— Не скажите, казаки домовому кашу ставят, это как, по-вашему? — кинул Бродский.
— Положим, ставят — еще рюмочку, не откажите, — главный морок, однако идет со стороны лиманов. Черти, русалки…
— А что вы скажете вот об этом? — я кинул на стол монетку-амулет с изображением змей. — Нашел при осмотре вещей. Тоже суеверие?
Монетка покатилась по столу между рюмок.
— Что это? Амулет? — Псеков прихлопнул ее ладонью.
— У нашей передовой общественницы, дамы нового типа? Вряд ли, — возразил Астраданцев, трогая ногтем неровные края зеленой меди. — Случайность или дал кто-то.
— Материя, в которую завернули тело, тоже случайность? — продолжил я. — Или это… — я поискал слово, — ритуал, обряд? Символический знак?
— Насколько мне известно, это был транспарант, — сказал Бродский. — Если и ритуал, то новый, совдэповский…
— Вы лучше краеведов расспросите, — перебил Псеков, потянувшись за фишками. — Они тут копают, может, знают и про обряды.
— Благодарю, воспользуюсь советом.
Игра продолжилась. Общее молчание нарушали лишь шум дождя, звяканье рюмок и стук фишек. Псеков, встав, отошел от стола, он и жена фельдшера Анна о чем-то негромко говорили в стороне.
— Слухи пошли после того, как Австрияк привез тело в церковь, привлек внимание, — неожиданно заговорил фельдшер, будто прочитав мои мысли. — Ворвался, тело нес на руках…
— После заговорили о начерченных краской знаках на теле. Да и мало того, якобы вокруг, на отмели тоже! Нонсенс. Будь они сто раз мистические, эти знаки. Песок кругом, сами видели. Какая уж там краска, — вставил Бродский и добавил: — Гадючий кут — место известное. Там бычок хорошо идет.
— Но он все же в стороне от дорог. И ходят там сейчас редко?
