— Возился с лозунгом — не люблю сам. Но теперь, в отсутствие товарища Рудиной, некому доверить.
Да уж, «в отсутствие»… Турщ отошел за дверь — сказал, почиститься от краски. Беленькая девочка все крутилась рядом.
— Люба хорошая была. Отдала мне вот, — выставила ногу в широком ботинке, — ботики городские. Керосин доставала. Писать учила. Раньше тут школа была от помещика. А теперь — все Люба. Поперву писали соком с буряка. Люба чернила достала, устроила. Книги вот, с картинками!
Рассматривая с девочкой книги и плакаты, я расспрашивал между делом, с кем дружила Люба, где бывала и чем была занята кроме клуба. Моя свидетельница отвечала охотно, даже слишком. Но в ее болтовне не нашлось ничего нового.
— Люба не жаловалась ли? Может, она боялась, обидел ее кто…
— Да никого она не боялась! Ну, бывает, полаются, но так… — подпрыгнув, будто воробышек, она уселась на один из столов, болтая ногами, — шуткуя.
— И всерьез ни разу не было?
Она нахмурилась:
— Може, какие наброды? А Люба своя. Любушка своя! — она разревелась. — Нечего ей было в город ихать. Я все знала. Я тут же и сплю — за занавеской.
— Что же знаешь? — Я присел; платка не нашлось, вытер ей щеки ладонью. Девочка покосилась на распахнутую дверь. За ней слышался командный голос Турща.
— Краска ж есть, банка ищо. Ну ссохла, но ведь она в городе недешево стоит, чего брать? Можно было олифой развести старую, — успокоившись, она говорила рассудительно. — И лозунги мы сами. Я наловчилась, Люба меня хвалила. — Дернула плечиком. — Видать, он отправил, куда деваться.
Турщ, влетев в комнату, бросил ей: «Книги сложи!» — и повернулся ко мне:
— Вопросы культуры ставятся сейчас в центр. Деревня тянется к знанию. Главполитпросвет прислал букварь для крестьян «Наша сила — наша нива», «Агитазбуку» поэта Маяковского. — Он вынул томик из стопки, которую аккуратно складывала девчушка. — Проводим коллективные читки. Широко поставлена лекция, диспут, устные газеты!
У самой двери он передвинул с пути стопку перетянутых бечевкой томов. Я посмотрел: «Бесы», произведения писателя Толстого, религиозная литература.
— Проводим ревизию, — прокомментировал Турщ. — До революции в Ряженом работали земские учителя. Была школа, при ней библиотека. Учителя выступили против большевиков. Арестованы. Кое-что из книг сгорело. Оставшиеся проверяем, вычищаем вредную литературу. Пойдемте. Посмотрите, как устроено.
— Давайте в другой раз. Нужно ехать. — Я видел, что Турщ только зря забалтывает меня, и злился.
— Я условился с лодкой. Полчаса есть, — отозвался Турщ.
Бывшую гостиную делил надвое занавес из пестрого ситца. Из затейливой розетки на потолке болталась цепь без люстры. Полы поцарапаны, но чисто.
— Здесь театр, — продолжая говорить, Турщ дернул за ситец. — Сцена. Месяц назад у нас выступила Сквозная ударная бригада. Провели «Суд над коммунистом, венчавшимся в церкви», представили пантомиму «Гимн освобожденному труду».
Турщ бойко сыпал смесью сокращений и передовиц, я улавливал «острый характер, плакаты, политпросвет».
— Подростков нам удалось привлечь. А вот в целом населением клуб плохо посещается. Зачастую наблюдаем полное отсутствие увязки.
Посмотрев на часы и поддержав Турща репликой о том, что отсутствие увязки — это полное безобразие, я напомнил о лодке. А по пути к выходу вдруг столкнулся с Псековым. Дмитрий Львович, входя в комнату, хмуро пояснил, что ведет счета коммуны.
Уходя, я задержался, заглянул на склад, в бывшие комнаты прислуги. У стены, под наброшенным мешком, нашлась пара банок с белой краской.
Турщ дожидался меня на крыльце:
— Теперь у нас запланирован месячник борьбы с религиозными суевериями.
Наша задача — разрушить темноту и фанатизм.
Черт, а я уж было решил, что агитпросвет окончен. Спускаясь с крыльца, поинтересовался:
— Рудина, кстати сказать, активно вела работу по разрушению суеверий?
— Этого сейчас вся обстановка повелительно требует. Вот взять того же попа. Он провоцирует истории о явлениях, которые мы будем изживать.
— Отец Магдарий.
— Он. — Турщ помахал, разгоняя папиросный дым. В нем явно прослеживалась смесь жеманных манер и прямо земельной мужественности. Да, зеркальце у Рудиной — подарок в его вкусе.
— Спокойного времени нет. Вот еще напасть, сейчас мне нужно быть в станичном ревкоме. Разбирательство. Местные хотят выжить партию энтузиастов-краеведов. Обвиняют в том, что те якобы тревожат змея.
— Слышал у Рогинского. Любопытное суеверие.
— Да нет, эти краеведы в самом деле зачем-то к нему полезли. Копают прямо по-над хребтом. Хотя я предупреждал этого не делать! Однако это, так скажем, потустороннее. — Мы шли к пристани. Турщ продолжил: — В Ряженом и в округе творятся другие дела. Вполне телесные. Главная цель, я уже говорил, боремся с контрабандой. Рядом морской порт на Азовском море.
