– Ну так приезжай. Жду.
На пороге квартиры полковника встретила стройная черноглазая женщина с косой на груди.
– Тимофей Поликарпович? Здравствуйте, проходите. Сева ждет вас.
– Вас зовут-то как, извините?
– Настей.
– Поди, казачьего роду-племени?
– Ставропольские мы, – улыбнулась Настя.
– Ну тогда позвольте вам вручить дары Кубани: фрукты тут всякие, – сказал Довбня, подавая ей тяжелый пакет из кремлевского буфета. – Я-то сам кубанский. Соседи, значит.
Из другой комнаты вышел Голованов, протянул руку:
– Привет. Заходи, поболтаем. Настенька, ты нас пока не беспокой.
В кабинете хозяина был накрыт маленький журнальный столик. Коньяк и закуска. Выпили за встречу.
– Так что тебе про меня известно, Сева? – тяжело вздохнув, спросил наконец Довбня.
– Взлетел ты высоко. В кремлевском кабинете сидишь. Большую и лохматую руку имеешь, поскольку нынче без нее никуда…
– Вот-вот, – опечалился Довбня. – Почти угадал… А ты, значит, в МУРе работал… И ребята ваши. Сейчас-то где?
– Да есть такая контора… Охраняем помаленьку. А ты, значит, справки наводил? Зачем? Позвонил бы.
– Я долго думал, Сева. Не решался, – покаялся Довбня.
– И решился наконец?
– Да. – Довбня потянулся за бутылкой, но Голованов остановил, положив ладонь на его руку:
– Я бы предпочел по-трезвому, Тимофей.
– Ну будь по-твоему. Хотя душа болит…
– Вот и облегчай по возможности.
И Довбня стал рассказывать. Все с самого начала. От приказа до приглашения в Кремль. Маркина помянул, который его до кремлевского кабинета поднял, не стал скрывать, что вынужден был в этой связи выполнять отдельные поручения Игоря Леонидовича, за что обзавелся «мерсом», «фольксвагеном» для жены, дачей в Жукове, новой квартирой в четыре комнаты…
– Но кому, Сева!
– Ты ж говорил, взрослые сыновья у тебя.
– Тимоха и Андрей. Старший – замнач заставы, младший – командир взвода разведки, оба служат в Таджикистане. Андрюха был ранен, даже не сообщил…
– Чего же ты его так обидел?
– Зимой прилетали в отпуск. Посмотрели на мою жизнь, на машины, на голубой бриллиант на материнской шее. Так не догуляли отпуска свои, улетели обратно, в Таджикистан…
– И никакого разговора не было?
– Был, – помолчав, сознался Довбня. – Тот еще разговорчик! Тимоха – парень прямой и резкий. Спрашивает: с каких доходов, батя? Я пошутил было: хочешь жить, умей вертеться. А они оба как уперлись в меня глазищами! Ну тут я и вскипел. Чего, говорю, шары вылупили? Глядите, как нормальные люди живут! А я для себя, что ли, стараюсь?! Для вас же, для детей ваших, а моих внуков… Словом, наговорил им всякого, теперь самому совестно. В подпитии был… Они ничего тогда не сказали. Просто ушли и не вернулись.
– Ты давно в Кремле сидишь?
– Да уж два года.
– «Мерс», «фольксваген», голубой бриллиант… И я бы полюбопытствовал: откуда?
– Вот я и пришел к тебе. Считай, покаяться…
– А чего ж так долго думал? Раньше мог навестить. Или только теперь очко заиграло?
– Да не в этом дело, Сева, – сморщился, как от боли, Довбня. – За свою шкуру я не трясусь. Да и тебе ли обвинять меня в трусости! Знаешь ведь не первый день… Просто почуял я, что дальше – край. Пропасть.
– Трусость трусости рознь, – рассудительно заметил Голованов. – Одно дело, когда мы в разведку бегали, «языков» таскали, и совсем другое, когда из последних сил за особняки держишься, за «мерседесы» с голубыми бриллиантами.
– Было. Не спорю. Держался. А теперь гори они все синим пламенем, если из-за них я сынов потерял!
– Отличные, значит, у тебя парни выросли. Вот на них и вся надежда… А касаемо тебя? Так не ты первый, не ты и последний, Тимофей. Медлил разве что больно долго. А с другой стороны, повинную голову меч не сечет.
– Так я ж не снимаю с себя вины! Но я же сам к тебе пришел. Совета спросить. Не чужие вы мне, ребята. Я вот афганский снимок у себя нашел, где мы на валуне сидим, помнишь? Так прямо расплакался, веришь? От стыда сопли распустил. Что еще скажу? Чувствую я, что в этой истории с драгоценностями и я, по уши в говне. А теперь взяли Пучка. Слышал, Комара в Штатах наконец изловили. Очередь, так понимаю, и Маркину подходит… Нет, за себя не боюсь. Велели, я выделял людей. Так на то был приказ вышестоящего начальства. Ну пересажали генералов, а кого просто выгнали, так они спокойненько себе на грядках копаются, не шибко и обеднели… Нет, не об этом надо говорить. Не то я тебе, Головач, рассказываю. Мне вот днями Колька приснился. Свиридов. Как мы его, еще живого, с креста снимали, гвоздями прибитого… Не могу, убью гада!
– Кого?
– Да Маркина! Гниду эту поганую!
– А толку?
– Так одним меньше будет.
– Думаешь, сам далеко от него ушел? – жестко сказал Сева.
– И эта мыслишка была. Пистолет-то всегда при мне. А после подумал: я-то уйду, а эти суки будут продолжать жить? Нет уж, Головач, помирать, так с музыкой!
Голованов разлил по рюмкам коньяк и поднял свою:
– Ты в курсе, кто дело Гохрана раскручивает?
– Так наши, ФСБ.
– Не совсем так, Тимофей. Тебе надо подъехать в Генеральную прокуратуру, к старшему следователю Турецкому.
– Слышал фамилию, не помню, в какой связи…
