До самого блокпоста Витторизы мы ехали молча, Кэри сам показывал все документы, почти не требуя моего участия. Такая привычная нам молчанка могла продолжаться еще долго, я время от времени засыпала, потом, возвращаясь в реальность, бездумно пялилась в темное боковое стекло, за которым уже начинался город.
Но вдруг, как-то в один момент в машине стало непривычно тихо, мучитель, вяло чертыхнувшись, свернул на обочину и затормозил.
– В чем дело? – Я, пытаясь вернуть себе трезво соображающее состояние, протерла глаза.
– Бензин кончился, – спокойно сообщил Кэри и вышел из машины.
– Да чтоб тебя, Ланкмиллер, – я, кое-как отстегнувшись, выскочила следом, – мы же проезжали заправки!
На мои возмущения он отреагировал, лишь краем глаза скользнув по мне, потом достал телефон, видимо, собираясь, как всегда, вызвонить спасительного и на все готового Генриха или еще кого. Достал, чертыхнулся повторно и снова убрал в карман.
– Идем пешком, – заключил Ланкмиллер все так же непробиваемо спокойно, будто сложившаяся ситуация ни капли его не расстраивала и вовсе не была чем-то из ряда вон.
Это я тут не могла до конца поверить в нее, стояла и переводила пораженный взгляд с Ланкмиллера на машину, а потом снова на Ланкмиллера, укладывая в предложения клокочущие слова.
– Ты серьезно сейчас, да? Как можно быть настолько замкнутым на себе, чтобы не замечать таких важных вещей? Еще и телефон, блин, у него разрядился. Ты совсем сдаешь, Ланкмиллер, ты знаешь?
– Знаю, – сухо ответил он в пустоту, и вопроса-то наверняка не услышав.
Да обрати же ты на меня внимание, да чтоб тебя.
Такое ощущение складывается, что его вообще окружающий мир не интересует, будто мучитель выпал из него напрочь, не планируя возвращаться. И я даже не против, но не против ровно до тех пор, пока мне не приходится холодной ночью торчать посреди дороги у машины с пустым баком и безрадостными перспективами.
Идем пешком, значит. Вариантов особо нет.
– Сколько? – мрачно осведомилась я.
– Не так долго, как ты думаешь. Мы почти во внутреннем городе. Машину все равно пришлось бы оставить.
– Надеюсь, ты хотя бы дорогу помнишь. Кэри, давай, приходи в себя и… пошли уже.
Окраины Анжи были местом неприглядным, но привычным. Круглосуточные забегаловки, из которых тянет прогорклым маслом; обрывки газет, мятущиеся по мостовой от порывов ветра; стены, хранящие летопись многих жизней. На них писали, скребли, рисовали, чтобы оставить за собой след. Тебя очень тянет к этому, когда твоя жизнь почти ничего не стоит. Не отметишься там, на выцветшей штукатурке, тогда просто сгинешь без вести, от тебя не останется ничего. Так хоть имя будет, и может, оно даже переживет тебя лет на двадцать.
У меня какие-то проблемы начались с обувью. Я почти не носила ее в доме у моря, а сейчас совсем некстати выяснилось, что эти белые, черт бы их побрал, балетки беспощадно стирают кожу. Я терпела кое- как, топая вслед за Кэри, пока не почувствовала, что на месте мозоли появилась рана, из которой потекла кровь. В балетках стало не только больно, но и липко, и я остановилась, снимая их.
– Простудишься, – отстраненно заметил Ланкмиллер, остановившись подождать. Словно не предупреждал, а бесстрастно подводил итог.
– Ну, это не самое страшное, что могло бы со мной случиться, – отмахнулась я, ступая босыми ногами на неровный и пыльный асфальт.
Он уже остыть успел за ночь и здорово холодил кожу, но я все еще мучилась от боли из-за натертых мозолей, поэтому все остальное отступило на задний план. Я втягивала воздух, запрокидывая голову и переступая с ноги на ногу, чувствовала, как понемногу уходит жжение.
– Хочешь передохнуть? – наблюдая за всем этим, вдруг предложил Кэри.
– Не отказалась бы.
В сквере пахло зеленью и сигаретным пеплом. По тому, как краешек неба светился на востоке неярким золотом, было ясно, что скоро его обнимет серый пустой рассвет.
Кэри опустился на деревянную скамейку, старую, скрипнувшую под весом, и я подлезла ему под руку, потому что рядом, под его рукой и его пиджаком было теплее, не так доставал зябкий предрассветный сумрак.
Переставал быть единственным приказом, сводящим ребра.
Я знала, что Кэри сейчас смотрит на меня с рассеянным удивлением, как на такую лишнюю бессмысленную вещь, которая случайно попала в руки, и теперь ты не знаешь, куда ее деть. Думал, что в сексе сможешь забыться, но только сильнее поддался чувству вины. Что за глупый мальчик.
– На самом деле, это же здорово, что ты кому-то нужен, – вздохнула я куда-то ему в рубашку. – Ты ведь тоже их любишь, правда? Со временем тебе станет легче. Ты только держись…
– Все хорошо, Роуз, – оборвал мучитель на полуслове, устало потрепав по волосам.
И, конечно, он почувствовал, как я вздрогнула. От звука собственного имени, кольнувшего сердце булавкой. И оттого, что он позволил себе такую оглушительную, ничем не прикрытую ложь вот так просто.
– Ты мог бы не притворяться со мной. У тебя для этого есть они.
Наверное, я так и не сказала этого вслух. Или Ланкмиллер притворился, что не услышал.
