Мерзейшая мощь полностью

– Да, – сказал Феверстон. – В том-то и дело. Всякие Кэрри и Бэзби вечно твердят, что реакция борется против нас. Они и не подозревают, что это – настоящая борьба. Сопротивление врагов не кончилось судом над Галилеем. Оно только начинается. Теперь они знают, что вопрос о будущем человечества решится в ближайшие шестьдесят лет. Они будут сражаться до конца. Их ничто не остановит.

– Они не могут победить, – сказал Марк.

– Надеюсь, – сказал Феверстон. – Да, не могут. Вот почему беспредельно важно решить, с кем ты. Если попытаешься остаться в стороне, станешь пешкой, больше ничего.

– Ну, я-то знаю, с кем я! – сказал Марк. – Спасти человечество… о чем тут и думать!

– Лично я, – сказал Феверстон, – не стал бы подражать Бэзби. Реалистично ли заботиться о том, что станет с кем-то через миллионы лет? Кроме того, не забывайте, что враг тоже толкует о спасении человечества. Практически же суть в том, что ни вы, ни я не хотим быть пешками и любим бороться… особенно если победа обеспечена.

– Что же надо делать?

– Вот в том и вопрос. Межпланетные проблемы придется временно отложить. Вторая проблема связана с нашей планетой. У нас слишком много врагов. Я говорю не о насекомых и не о микробах. Жизни вообще слишком много. Мы еще не расчистили толком место. Во-первых, мы не могли; во-вторых, нам мешали гуманистические и эстетические предрассудки. Даже теперь вы услышите, что нельзя нарушать равновесие в природе. Наконец, третья проблема – сам человек.

– Это удивительно интересно…

– Человек должен взять на себя заботу о человеке. Значит это, сами понимаете, что одни люди должны взять на себя заботу об остальных. Мы с вами хотим оказаться среди этих, главных.

– Что вы имеете в виду?

– Очень простые вещи. Прежде всего стерилизуем негодные экземпляры, уничтожаем отсталые расы (на что нам мертвый груз?), налаживаем селекцию. Затем вводим истинное образование, в том числе – внутриутробное. Истинное образование уничтожит возможность выбора. Человек растет таким, каким нам надо, и ни он, ни его родители ничего сделать не могут. Конечно, поначалу это коснется лишь психики, но потом перейдет и на биохимический уровень, будем прямо управлять сознанием…

– Это поразительно, Феверстон.

– И вполне реально. Новый тип человека. А создавать его будем мы с вами.

– Не примите за ложную скромность, но мне не совсем понятно, при чем тут я.

– Ничего, мне понятно. Именно такой человек нам нужен: отличный социолог, реалист, который не боится ответственности… и умеет писать, наконец.

– Вы хотите, чтобы я все это рекламировал?

– Нет. Мы хотим, чтобы вы все это камуфлировали. Конечно, только на первое время. Когда дело пойдет, нас не будет трогать мягкосердечие англичан. Мы им сердце подправим. А пока, вначале, нам важно, как что подать. Вот, например, если пойдут слухи, что институт собирается ставить опыты на заключенных, старые девы разорутся и разохаются. Назовите это перевоспитанием неприспособленных, и все возликуют, что кончилась варварская эпоха наказаний. Странно, никто не любит слова «опыт»; «эксперимент» – уже получше, а «экспериментальный» – просто восторг. Ставить опыты на детях – да упаси господь, экспериментальная школа – пожалуйста!

– Вы не хотите сказать, что мне в основном пришлось бы заняться… ну, журналистикой?

– Какая журналистика! Читать вас будут прежде всего парламентские комиссии. Но это не главное ваше дело. Что же до главного… сейчас невозможно предугадать, во что оно выльется. Такому человеку, как вы, я не буду говорить о финансовой стороне. Начнете вы со скромной суммы – так, тысячи полторы.

– Об этом я не думал, – сказал Марк, вспыхнув от удовольствия.

– Конечно, – сказал Феверстон. – Значит, завтра я вас везу к Уизеру. Он просил меня привезти вас на субботу-воскресенье. Там вы встретите всех, кого нужно, и осмотритесь получше.

– При чем тут Уизер? – спросил Марк. – Я думал, директор института – Джалс.

(Джалс был известным писателем и популяризатором науки.)

– Джалс! Ну, знаете! – сказал Феверстон. – Он представляет институт нашей почтенной публике. А так – какой с него толк? Он не ушел дальше Дарвина.

– Да, да, – сказал Марк. – Я и сам удивлялся. Что ж, если вы так любезны, я согласен. Когда вы выезжаете?

– В четверть одиннадцатого. Я за вами заеду, подвезу вас.

– Спасибо большое. Расскажите мне, пожалуйста, про Уизера.

– Джон Уизер… – начал Феверстон и вдруг воскликнул: – Ах ты, черт! Кэрри идет. Придется слушать, что сказал Два Нуля и как наш политик его отбрил. Не уходите. Я без вас не выдержу.

Когда Марк ушел, автобусов уже не было, и он направился к дому пешком под светлой луной. Когда же он вошел в дом, случилось что-то небывалое – Джейн кинулась к нему, дрожа и чуть не плача, повторяя: «Я так испугалась!»

Больше всего его удивило, что она ослабела, обмякла, утратила скованность и настороженность. Так бывало и раньше, но очень редко, а в последнее время вообще не было. Кроме того, вслед за этим, наутро, разражалась ссора. Словом, Марк удивился, но ни о чем не спросил.