Мерзейшая мощь полностью

К тому времени машина лорда Феверстона уже давно прибыла в Бэлбери – бывшую усадьбу, заказанную в начале века миллионером, которому понравился Версаль. К дому было пристроено новое крыло, где и размещалась станция переливания крови.

Поднимаясь по широкой лестнице, Марк увидел в зеркале и себя, и своего спутника. Клочок ваты, закрывавший ранку, растрепало ветром, и теперь над губой гневно торчал белый ус, а под ним темнела засохшая кровь. Феверстон, как всегда, владел и собой и ситуацией. Через несколько секунд Марк очутился в комнате с большими окнами и пылающим камином и понял, что его представляют Уизеру, исполняющему обязанности директора ГНИИЛИ.

Уизер был учтив и седовлас. Его водянисто-голубые глаза смотрели вдаль, словно он не замечал собеседников, хотя манеры его, повторю, были безупречны. Он сказал, что исключительно рад видеть здесь м-ра Стэддока и еще больше обязан теперь лорду Феверстону. Кроме того, он надеялся, что полет не утомил их. Феверстон поправил его, и тогда он решил, что они прибыли поездом из Лондона. Затем он поинтересовался, нравится ли м-ру Стэддоку его комната, и тому пришлось напомнить, что они только что приехали.

«Хочет, чтобы я себя легче чувствовал», – подумал Марк.

На самом деле ему становилось все труднее.

«Предложил бы сигарету!..» – думал он, постепенно убеждаясь, что Уизер не знает о нем ничего.

Обещания Феверстона растворились в тумане. Наконец Марк собрал все свое мужество и заметил, что ему еще не совсем ясно, чем именно он может быть полезен институту.

– Уверяю вас, мистер Стэддок, – сказал Уизер, глядя вдаль, – вам незачем… э-э… совершенно незачем беспокоиться. Мы ни в коей мере не собираемся ограничить круг вашей деятельности, не говоря уже о вашем плодотворном сотрудничестве с коллегами, представляющими другие области знания. Мы всецело, да, всецело учтем ваши научные интересы. Вы увидите сами, мистер… Стэддок, что, если мне позволено так выразиться, институт – это большая и счастливая семья.

– Поймите меня, сэр, – сказал Марк. – Я имел в виду другое. Я просто хотел узнать, что именно я буду делать, если перейду к вам.

– Надеюсь, между нами не может быть недоразумений, – сказал и. о. – Мы отнюдь не настаиваем, чтобы в данной фазе решался вопрос о вашем местопребывании. И я, и все мы полагаем, что вы будете проводить исследования там, где этого требует дело. Если вы предпочитаете, вы можете по-прежнему жить в Лондоне или в Кембридже.

– В Эджстоу, – подсказал лорд Феверстон.

– Вот именно, Эджстоу. – И Уизер обернулся к Феверстону. – Я пытаюсь объяснить мистеру… э… Стэддоку, что мы и в малейшей мере не собираемся предписывать или даже советовать, где ему жить. Надеюсь, вы со мной согласны. Где бы он ни поселился, мы предоставим ему, в случае надобности, и воздушный, и наземный транспорт. Я уверен, лорд Феверстон, что вы объяснили, как легко и безболезненно решаются у нас такие вопросы.

– Простите, сэр, – сказал Марк, – я об этом и не думал… То есть я могу жить где угодно. Я просто…

Уизер прервал его, если это слово применимо к такому ласковому голосу:

– Уверяю вас, мистер… э-э… уверяю вас, сэр, вы и будете жить, где вам угодно. Мы и в малейшей степени…

Марк почти в отчаянии решился сказать:

– Меня интересует характер работы.

– Дорогой мой друг, – сказал и. о., – как я уже говорил, никто и в малейшей мере не сомневается в вашей полнейшей пригодности. Я не предлагал бы вам войти в нашу семью, если бы не был совершенно уверен, что все до единого оценят ваши блестящие дарования. Вы среди друзей, мистер… э-э. Я первый отговаривал бы вас, если бы вы думали связать свою судьбу с каким бы то ни было учреждением, где бы вам грозили… э… нежелательные для вас личные контакты.

Больше Марк не спрашивал – и потому, что он должен был сам уже все знать, и потому, что прямой, резкий вопрос изверг бы его из этой теплой, почти одуряющей атмосферы доверительности.

– Спасибо, – сказал он, – я только хотел немного ясней представить себе…

– Я счастлив, – сказал Уизер, – что мы с вами заговорили об этом по-дружески… э-э-э… неофициально. Могу вас заверить, что никто не намеревается загнать вас… хе-хе… в прокрустово ложе. Мы здесь не склонны строго разграничивать области деятельности, и я надеюсь, такие люди, как вы, всецело разделяют неприязнь к насильственному ограничению. Каждый сотрудник чувствует, что его работа не частное дело, а определенная ступень в непрестанном самоопределении органического целого.

И Марк сказал (прости его, Боже, ведь он был и молод, и робок, и тщеславен):

– Это очень важно. Мне очень нравится такая гибкость…