Мерзейшая мощь полностью

– Понимаете, я видела, как убивали старика. Он вел машину где-то за городом, доехал до развилки, свернул направо, а на дороге какие-то люди махали фонарем. Я не слышала, что они говорили, но он вышел из машины. Это не тот, который был раньше, без бороды, только с усами. И величавый такой, смелый, как рыцарь… Ему не понравилось, что говорят эти люди, он одного оттолкнул, другой хотел его ударить, но он не дался. Их трое, он один… Я читала о таких драках, но никогда не видела. Конечно, они его одолели, он упал, они его долго били чем-то по голове. И еще проверили, жив ли он, совершенно спокойно! Свет очень странно падал, полосками… но я уже, наверно, просыпалась. Нет, спасибо, ничего. Конечно, это ужасно, но я не так испугалась, как в тот раз. Мне старика жалко.

– Вы сможете заснуть?

– Да, конечно. А как у вас голова, еще болит?

– Нет, спасибо, прошло. Спокойной ночи.

«Наверное, – думал Марк, – это и есть сумасшедший священник, о котором говорил Ящер».

Совет должен был собраться в десять тридцать, и после завтрака пришлось гулять в саду, хотя там было и сыро, и холодно. Стрэйк сам подошел, и Марку не понравились и потертая одежда, и грубые башмаки, и темное трагическое лицо. Не таких людей он думал тут встретить.

– Не надейтесь, – говорил Стрэйк, – обойтись без насилия! Сопротивляться нам будут, но мы не испугаемся. Мы будем тверды. Многие скажут, что мы хотели смуты. Пускай! Мы не намерены охранять организованный грех, который зовется обществом.

– Вот и я говорю, – сказал Марк, – что мне вас понять трудно. Я именно хочу охранять общество. Какие еще могут быть цели? Конечно, вы стремитесь к чему-то высшему, нездешнему…

– Всем сердцем, всем разумом, всей душой, – сказал Стрэйк, – я ненавижу эти слова! Такими уловками мир сей, орудие и тело смерти, искажает и уродует простое учение Христа. Царство Божие придет сюда, на землю, и всякая тварь преклонится пред именем Христовым.

Марк легко прочитал бы юным студенткам лекцию об абортах и педерастах, но при этом имени он смутился, покраснел и так рассердился и на себя, и на Стрэйка, что покраснел еще больше. С ужасом вспоминая уроки Закона Божьего, он пробормотал, что не разбирается в богословии.

– В богословии? – гневно переспросил Стрэйк. – Это не богословие! Богословие – болтовня, обман, игрушка для богатых. Я нашел Господа не в лекционных залах, а в угольных шахтах и у гроба моей дочери. Помните мои слова: Царствие придет, здесь, на земле, в Англии. Наука – его орудие, и оно непобедимо. Почему же?

– Потому что наука основана на опыте? – предположил Марк.

– Нет! – вскричал Стрэйк. – Потому что она в руке Божьей! Наука – орудие гнева, а не исцеления. Я не могу объяснить это так называемым христианам. Они слепы. Им мешают грязные клочья либерализма, гуманизма, гуманности. Мешают им и грехи, хотя грехи эти – лучшее, что в них есть. И вот я один, я нищ, я немощен, я недостоин, но я – пророк, и других пророков нет! Господь явится в силе, и всюду, где сила, – Его знамение. Даже самые слабые из тех, с кем я связал свою судьбу, не обольщаются жизнью, не жаждут мира, не держатся за человеческие ценности…

– Значит, – спросил Марк, – вы сотрудничаете с институтом?

– Сотрудничаю? – возмутился Стрэйк. – Сотрудничает ли горшечник с глиной? Сотрудничал ли Господь с Киром? Я использую их. Да и они используют меня, мы орудия друг для друга. Это и вас касается, молодой человек. Выбора нет, назад не уйти, вы положили руку на плуг. Отсюда не уходят. Всякий, кто попытается, погибнет в пустыне. Вопрос лишь в том, рады вы или не рады. Вопрос лишь в том, подвергнетесь ли вы суду или вступите в права наследства. Да, это правда – святые наследуют землю, здесь, у нас, очень скоро! Разве вы не знаете, что мы, и только мы, будем судить ангелов? – Стрэйк понизил голос: – Мертвые воскресают. Вечная жизнь началась. Вы это увидите сами, молодой человек.

– Двадцать минут одиннадцатого, – сказал Марк. – Нам не пора?

Стрэйк не ответил, но повернул к дому. Чтобы не возвращаться к прежней теме, Марк заговорил о том, что и впрямь его заботило:

– Я бумажник потерял. Денег там мало, фунта три, но письма, то-се… В общем, неприятно. Что мне делать?

– Скажите слуге, – отвечал Стрэйк.