Мерзейшая мощь полностью

Димбл, очень бледный, поднял голову, и великие слова полились из его уст. Сердце Джейн сильно забилось. Все прочие сидели очень тихо – даже птица, кошка, медведь – и смотрели на него. Голос был им незнаком, словно речь лилась сама или словно то была не речь, а совместное действо эльдилов и Пендрагона. На этом языке говорили до грехопадения, на нем говорят по ту сторону Луны, и значения в нем соединены со звуками не случайно, и даже не по давней традиции, но сочетаются с ними воедино, как сочетается образ солнца с каплей воды. Это – сам язык, каким, по велению Малельдила, возник он из живого серебра планеты, которую зовут на Земле Меркурием, на небе – Виритрильбией.

– Спасибо, – сказал Рэнсом, и при этом знакомом слове домашнее тепло кухни вернулось к ним. – Если он с вами пойдет, прекрасно. Если не пойдет… что же, Димбл, положитесь на свою веру. Препоручите волю Малельдилу. Душу вы погубить не можете. Во всяком случае, Мерлин не может погубить вашу душу.

– Я понимаю, – сказал Димбл, и все долго молчали.

– Не плачьте, Маргарет, – сказал наконец Рэнсом. – Если они убьют Сесила, нам всем останется жить несколько часов. Вы пробудете в разлуке больше при нормальных обстоятельствах. А теперь, джентльмены, попрощайтесь с женами. Сейчас около восьми. Собираемся здесь в четверть девятого.

– Хорошо, – отвечали Деннистон и Димбл, а Джейн осталась на кухне с Айви, зверями и двумя мужчинами.

– Согласны ли вы, – спросил ее Рэнсом, – повиноваться Малельдилу?

– Сэр, – сказала Джейн, – я ничего о нем не знаю. Я повинуюсь вам.

– Пока достанет и этого, – сказал Рэнсом. – Небо милостиво: когда ваша воля добра, оно помогает ей стать добрее. Но Малельдил ревнив. Придет время, когда Он потребует от вас все. А на сегодня – хорошо и так.

– В жизни не слышал такого бреда, – сказал Макфи.

– Ничего не вижу, – сказала Джейн.

– Этот дождь все портит, – сказал Димбл с заднего сиденья. – Мы еще на Итонской дороге, Артур?

– Вроде бы да, – сказал Деннистон.

– А что толку? – сказала Джейн. – Я ничего не вижу, хотя слишком открыто. Мы могли сто раз проехать мимо. Надо выйти и пойти пешком.

– Джейн права, – сказал Деннистон.

– Ой, смотрите! – воскликнула Джейн.

– Не вижу никаких ворот, – сказал Димбл.

– Что, огонь? – сказал Деннистон.

– Да это же костер!..

– Какой костер?

– Я видела костер в рощице. Да, не говорила, забыла! Только сейчас вспомнила. Это был самый конец. И самое важное. Он там сидел, Мерлин. Сидел у костра в роще, когда я вышла из-под земли. Ой, скорей! Там и ворота, это близко.

Все двинулись за ней, и открыли калитку, и вышли на какой-то луг. Димбл молчал: ему было стыдно, что он боится до дурноты. Быть может, он лучше других представлял себе, что может случиться с ними.

Джейн шла первой, за ней Деннистон, то и дело ее поддерживая и светя фонариком под ноги. Говорить не хотелось никому.

Сразу, как только они сошли с дороги, все изменилось, словно начался не истинный, а призрачный мир. Каждую секунду казалось, что рядом пропасть. Шли они по тропинке, вдоль изгороди, и мокрые ветви, как щупальца, цеплялись за них. Все, что ни появлялось в маленьком круге света, – клочья травы, лужицы, листья, прилипшие к обломанным сучкам, желто-зеленые глазки каких-то небольших тварей, – было проще, обычней, чем могло быть, словно притворилось на минуту и снова сбросит личину, оставшись в темноте. Кроме того, все казалось слишком маленьким перед холодной, исполненной звуков мглой.

Страх, который Димбл испытал сразу, стал проникать в души Джейн и Деннистона, как проникает вода в пробоину судна. Они только сейчас поняли, что не верили в Мерлина по-настоящему. Тогда, на кухне, им казалось, что они верят Рэнсому, но это было не так. Страшное еще ожидало их. Только здесь, в темноте, они ощутили впрямую, что кто-то умер и не умер, что кто-то вышел из тьмы, разделяющей Древний Рим и начало Англии.

«Темные века», – думал Димбл; как легко было прежде и читать это, и писать.

Теперь сама Тьма лежала перед ними. В страшной лощине их поджидало давно ушедшее столетие.

Вдруг вся Британия, которую он так хорошо знал как ученый, живьем встала перед ним. Он увидел маленькие города, на которых лежал отсвет Рима, – Камальдунум, Карлеон, Глестонбери; церковка, одна-две виллы, кучка домов, насыпь, а за ней, почти до самых ворот, – мокрые, густые леса, устланные листьями, которые падали на эту землю еще до того, как Британия стала островом. Волки, прилежные бобры, огромные болота и глаза в чаще – глаза тех, кто жил здесь не только до Рима, но и до самой Британии, древних, несчастных, обездоленных существ, превратившихся в эльфов, чудищ, лесовиков позднейшего предания. Но еще хуже, чем леса, были места без леса – маленькие вотчины забытых королей; общины и сообщества друидов; стены, замешенные на младенческой крови. Этот век, вырванный из своей эпохи и ставший потому стократ ужасней, двигался им навстречу и через несколько минут должен был их поглотить.