Мерзейшая мощь полностью

В обычных условиях он бы свалил на что-нибудь эту пустую, нечистую жизнь, и успокоился. Но сейчас ему не припомнилась ни система, ни комплекс неполноценности, в котором виноваты родители, ни нынешнее время. Он никогда не жил своими взглядами, они были связаны лишь с тем внешним обличьем, которое сейчас с него сползало. Теперь он знал, сам о том не думая, что он и только он выбрал мусор и битые бутылки, пустые жестянки, мерзкий пустырь.

Нежданная мысль посетила его — он подумал, что Джейн будет лучше, когда он умрет. Четыре раза в его жизни пустырю угрожало вторжение извне: Миртл в детстве, Пирсон в школе, Деннистоун в университете, и наконец — Джейн. Сестру он победил, когда стал гениальным братом, у которого такие друзья. Ее восторги и вопросы подстегивали его; но, пересадив этот цветок на пустырь, он утратил возможность мерить себя другой меркой. Пирсона и Деннистоуна он бросил. Теперь он знал, что собирался он сделать с Джейн: она должна была стать дамой из дам, к которой вхожи только самые избранные, да и те заискивают перед ней. Что ж, ей повезло… Теперь он знал, какие родники, и ручьи, и реки радости, какие лощины и луга, и зачарованные сады были от него скрыты. Он и сам не мог теперь проникнуть к ней, и ее не мог испортить. Она ведь из таких, как Пирсон, Деннистоун, Димбл — из тех, кто умеет просто любить, ни к чему не подлаживаясь. Она не похожа на него. Хорошо, что она от него избавится.

В эту минуту он услышал, как поворачивается ключ в скважине. Все мысли исчезли, остался только ужас. Марк вскочил и прислонился к стене рядом с дверью, словно мог спрятаться от того, кто войдет.

Вошел человек в сером костюме. Он посмотрел на Марка, но стекла пенсне скрыли его взгляд. Марк его узнал. Теперь он не сомневался, что находится в Беллбэри, но не это потрясло его. Профессор Фрост стал совсем другим. Все было прежним — и бородка, и белый лоб, и четкие черты, и холодная улыбка. Но Марк не мог понять, как же он не видел того, от чего убежал бы с воплем любой ребенок, а собака, глухо рыча, забилась бы в угол. Сама смерть была не так страшна, как мысль о том, что несколько часов тому назад он, в каком-то смысле, верил этому человеку, искал его общества и даже убеждал самого себя, что с ним интересно.

— Здесь никого нет, — констатировал Димбл.

— Но ведь только что был, — удивился Деннистоун.

— Вы действительно кого-то видели? — уточнил Димбл.

— Кажется, видел, — неуверенно отвечал Деннистоун.

— Тогда он не мог далеко уйти, — заключил Димбл.

— Может, кликнем его? — предложил Деннистоун.

— Тише! — сказала Джейн, и они замолчали.

— Там просто осел гуляет, — сказал через некоторое время Димбл. — Вон, наверху.

Они помолчали снова.

— Что тут с этими спичками? — заинтересовался Деннистоун, глядя на утоптанную землю у костра. — Зачем бродяге их разбрасывать?

— С другой стороны, — заметил Димбл, — не мог же Мерлин принести из из пятого века!

— Что же нам делать? — спросила Джейн.

— Страшно подумать, — невесело усмехнулся Деннистоун, — что скажет Макфи…

— Лучше нам сесть в машину и поискать белые ворота, — предложил Димбл. — Куда вы смотрите, Артур?

— На следы, — ответил Деннистоун, отошедший немного в сторону. — Вот! — Он посветил фонариком. — Здесь было несколько человек. Нет, не идите, затопчете. Смотрите. Неужели не видите?

— А это не наши следы?

— Нет, они не в ту сторону. Вот… и вот.

— Может, это бродяга?

— Если бы он пошел туда, мы бы его увидели, — возразила Джейн.

— Он мог уйти раньше, — предположил Деннистоун.

— Но мы же его видели! — напомнила Джейн.

— Пойдем по следу, — предложил Димбл. — Вряд ли мы зайдем далеко… Если следы оборвутся, вернемся на дорогу, будем искать ворота.

Вскоре глина сменилась травой, и следы исчезли. Они дважды обошли лощину, не нашли ничего и вернулись на дорогу. Было очень красиво, в небе сверкал Орион.

Уизер почти не спал. Когда это было необходимо, он принимал снотворное, но такое случалось нечасто, ибо и днем, и ночью он жил жизнью, которую трудно назвать бодрствованием. Он научился уводить куда-то большую часть сознания и соприкасался с миром едва ли четвертью мозга. Цвета, звуки, запахи и прочие ощущения били по его чувствам, но не достигали души. Манера его, принятая с полвека тому назад, работала сама собой, как пластинка, и он препоручал ей и беседы с людьми, и рутину заседаний. Так слагалась изо дня в день знакомая всем личина, а сам он жил другой, собственной жизнью. Он достиг того, к чему стремились многие мистики — дух его освободился не только от чувств, но и от разума.

Итак, он не спал, когда Фрост покинул его и ушел к Марку. Всякий, кто заглянул бы в его кабинет, увидел бы, что он сидит за столом, склонив голову и сцепив руки. Глаза его не были закрыты. Но не было и выражения на лице, ибо находился он не здесь. Мы не знаем, страдал ли он там, наслаждался или испытывал что-либо иное, что испытывают такие души, когда нить, связующая их с естественным течением жизни, натянута до предела, но еще цела. Когда у его локтя зазвонил телефон, он сразу снял трубку.