– Ут-т-тром, – шепчет Жан-Клод, когда наступает полная темнота и ветер усиливается, – я переправлюсь по одной из веревок, зацепившись руками и ногами, с-с-спущусь во второй лагерь и приведу кого-нибудь с собой, с лестницами, едой и водой.
– Звучит… неплохо. – Я пытаюсь унять стук зубов. – Или я могу попробовать сделать это сегодня, Жан-Клод. Взять с собой ручной фонарик…
– Нет, – шепчет он. – Я не в-в-верю, что веревка в-в-выдержит твой в-вес. Я легче. Слишком у-у-устал, чтобы страховать сегодня. У-утром.
Мы прижимаемся друг к другу и притворяемся, что спим. Ветер усилился, и хлопки брезента снова напоминают пулеметные очереди. Мне кажется, что вся палатка ползет на юг, к трещине, но я слишком устал и обезвожен, чтобы что-то предпринимать, и остаюсь на месте, свернувшись калачиком, стиснутый другими телами.
У медленного дыхания Жан-Клода есть неприятная особенность: оно словно прекращается на долгие минуты – ни звука, ни вдоха, ни выдоха – пока я не трясу моего друга, возвращая ему некое подобие дыхания. Это продолжается до глубокой ночи. Зато у меня есть причина не спать в этой холодной тьме. Каждый раз, когда я трясу Жан-Клода и возвращаю его к жизни, он шепчет: «Спасибо, Джейк», – и его неровное, полубессознательное дыхание возобновляется. Похоже на дежурство у постели умирающего.
Внезапно я сажусь и выпрямляюсь. Должно быть, случилось что-то ужасное. В почти полной темноте до меня доносятся судорожные вдохи Же-Ка и всех остальных, в том числе и мои собственные, но что-то важное отсутствует.
Ветер стих. Впервые за сорок восемь часов я не слышу его воя.
Жан-Клод уже сидит рядом со мной, и мы трясем друг друга за плечи в каком-то подобии торжества – или просто в истерике. Я шарю рукой вокруг себя, нащупываю фонарик и направляю его луч на свои часы. Три двадцать утра.
– Я должен попробовать перебраться по веревке прямо сейчас, – хрипит Же-Ка. – К рассвету у меня могут кончиться силы.
Ответить я не успеваю. От входа в палатку – мы научились не зашнуровывать ее наглухо, иначе дышать еще труднее – доносятся звуки, словно кто-то скребется и рвет брезент, и мне кажется, что внутрь врывается яркий свет. Наверное, это галлюцинация. Вдруг становятся отчетливо видны черные и белые пятна на обмороженных щеках Норбу Чеди. Что-то большое и сильное рвется в палатку.
В проеме появляются головы Дикона и леди Бромли-Монфор. Я вижу фонари в защищенных рукавицами руках, а за их спинами еще свет – головные фонари, несколько штук. На них самих тоже головные уборы валлийских шахтеров, лучи которых освещают жалкую внутренность палатки, усыпанную ледяной пылью, и наши удивленные лица.
– Как? – Это все, что я могу из себя выдавить.
Дикон улыбается.
– Мы приготовились выступить, как только утихнет метель. Должен признать, что эти шахтерские лампы работают вполне прилично…
– Не прилично, а хорошо, – поправляет Реджи.
– Но как вы переправились через… – начинает Жан-Клод.
– Ледник постоянно движется, – говорит Дикон. – Метрах в шестистах – примерно полмили – к западу обе стенки обрушились, и образовалось неглубокое дно из осколков льда. Около ста пятидесяти футов вниз, затем столько же вверх – по наклонной плоскости. Ничего особенно сложного. Мы оставили несколько перил. Потеснитесь, джентльмены, мы заходим.
Кроме Дикона и Реджи, которые заползают внутрь, так что в палатке становится тесно, к нам присоединяется доктор Пасанг. Он опускается на колени и достает из рюкзака свою аптечку.
Шерпы остаются снаружи и садятся на корточки у входа, не выключая головных ламп – в ярком свете как минимум трех фонарей они с улыбками передают нам термосы с теплой говяжьей пастой «Борвил», чаем и супом. В большом термосе – вода, которую все мы жадно пьем.
Доктор Пасанг уже осматривает лицо Норбу и обмороженные ноги Лакры и Анга.
– Этих двоих понесут Тейбир и Нийма Тсеринг, – говорит Пасанг, потом начинает втирать пахучий китовый жир в почерневшие ноги двух шерпов и в лицо Норбу.
– Мы идем прямо сейчас? – Мне трудно говорить. Я не уверен, что смогу встать, но вода немного восстановила жизненные силы, которые, казалось, совсем подходили к концу.
– А почему бы и нет, – отвечает Дикон. – Каждому будет помогать шерпа. Мы также захватили для вас головные лампы. Даже с учетом – как там говорят у вас в Америке, Джейк? – с учетом
– Давайте, Джейк, я помогу вам встать, – говорит Реджи и кладет мою руку себе на плечи. Она поднимает двухсотфунтового меня, словно ребенка, и практически вытаскивает меня в темноту ночи.
Звезды на небе необычайно яркие. Ни намека на облака или снег, если не считать белый клубящийся султан над вершинами и хребтами Эвереста всего в трех милях от нас – и в 10 000 футах над нами.
Жан-Клод, которому помогают выйти из палатки, тоже смотрит на сверкающую россыпь звезд и на Эверест.
–
