Габриэль перегнулась через парапет моста. Моросил дождь, из тумана доносились голоса лодочников, резкие крики ворон. Во рту стоял солоноватый привкус невыплаканных слез. С шеи соскользнула и упала в реку косынка, завертелась и поплыла, медленно погружаясь в воду.
– Гражданка, ты что, прыгать собралась?
Оглянулась. К ней приближался кургузый санкюлот в короткой куртке и длинных шерстяных штанах. Красный вязаный колпак украшала гигантская революционная кокарда, в руке – огромная дубина. Габриэль откинула влажные волосы, быстро пошла по Гревской набережной. Санкюлот увязался следом.
– Прости, гражданка, я должен был помешать тебе. Наши жизни принадлежат Отчизне.
– Да я не собиралась прыгать, с чего вы взяли?
– Нет? Ну и отлично. Но я все-таки провожу тебя до дома. Так будет безопаснее. Я Этьен Шевроль, член городского совета Парижской коммуны, делегат секции Арси. А тебя как зовут, гражданка? Мне помнится, я видел тебя в ратуше.
Это в секции Арси располагались парижские скотобойни!
– Оставьте меня одну, пожалуйста.
Стемнело, тусклые масляные фонари на набережной раскачивались под ударами ветра, от реки несло зловонием, прохожие отводили глаза, не желая связываться с вооруженным дубиной санкюлотом.
– Подожди, гражданка. Покажи-ка мне свое удостоверение.
Она молча вытащила из кармана сертификат о благонадежности, подала ему. Шевеля губами, он внимательно прочитал его, сверяя описание с самой Габриэль. Щелкнул по бумаге грязным ногтем:
– Это фальшивый документ, Габриэль Бланшар.
У нее сердце пропустило стук и заметалось конем в горящем стойле. Хрипло выговорила:
– Почему фальшивый?
– Потому что тут не сказано, какая ты красивая. Я провожу тебя. Такой девушке, как ты, опасно одной в темноте.
Этот низколобый, весь словно приплюснутый, с жесткой темной шевелюрой и большим бесформенным носом делегат пугал ее сильнее всех остальных прохожих. Но прогнать его она не посмела. Да он бы и не послушался. Знал, что теперь он хозяин, и упивался этим. Санкюлот оказался одним из ста сорока четырех делегатов от сорока восьми секций Парижа, членов Общего совета коммуны. Эти члены Общего совета среди прочего допрашивали подозреваемых и производили домашние обыски и аресты.
Всю дорогу несносный делегат болтал, всячески старался произвести на девушку впечатление. Хвастался, как в сентябре тысяча семьсот девяносто второго участвовал в убийствах заключенных в парижских тюрьмах, упомянул, что Эбер – сам всемогущий Эбер, прокурор коммуны и издатель обожаемой чернью газетенки «Папаша Дюшен»! – его друг. Так что, если Габриэль нужна работа или помощь, ей достаточно только попросить.
Эбертисты были предводителями бедноты, и требования их звучали еще безрассуднее, чем у якобинцев. Им даже то, что творил Комитет общественной безопасности, казалось недостаточно революционным. Они ратовали за полное упразднение христианства и за раздел всего имущества богатых среди бедных. Благодаря этому эбертисты обладали огромным влиянием в секциях коммуны. Скоро они, в свою очередь, отправят на гильотину якобинцев. До сих пор каждая группировка, выдвигавшая еще более суровые и безумные меры, побеждала тех, кто цеплялся за существующее положение вещей. И с каждой переменой власти жизнь Габриэль и ее тетки становилась все ужаснее.
Если верить делегату Этьену Шевролю, он обладал немалым влиянием, а вскоре мог и вовсе стать всесильным. Санкюлот был уродливым злобным кретином и пристал к ней как банный лист, но, видит бог, Габриэль с Франсуазой погибали. А для погибающего лучше всех не тот, у кого, как у молодого Ворне, статная фигура, гордый профиль и поджатый угол красивого рта. Для погибающих лучше всех тот, кто может их спасти.
ДОМА ФРАНСУАЗА НАБРОСИЛАСЬ на нее:
– Кто это провожал вас?
– Так, никто.
Тетка продолжала глядеть в упор, Габриэль невозмутимо повесила вымокший жакет на протянутую через кухню веревку.
– Правда, это совершенное никто. Его зовут Этьен Шевроль, он бывший рабочий на скотобойне и один из депутатов секции Арси в коммуне.
– Вы с ума сошли?
– Нет, тетя, это не я с ума сошла. Это мир сошел с ума. И я не могу продолжать жить в нем, как будто мы все еще при дворе Бурбонов. Меня домогается отвратительный, сорокапятилетний Жак-Луи Давид, с которым даже жена развелась, меня выслеживают соседи, над нами измывается Бригитта Планель. Теперь еще это чудовище прицепилось. Пусть хотя бы отпугнет остальных.
– Как это какой-то комиссаришка отпугнет Давида – члена Комитета общественной безопасности и друга Робеспьера?
– А Этьен – друг Эбера. И к тому же он таскает с собой огромную палку прозывает ее своей конституцией и, кажется, совсем не прочь пустить ее в ход.
Франсуаза брезгливо передернула плечами:
– Не могу поверить, что дочь моей покойной сестры принимает ухаживания прихвостня Эбера!
