Потер пальцы, оглянулся на стол. Он уже сочинял будущую передовицу.
– Да-да, – рассеянно повторял Камиль. – Если я выступлю против Эбера, Максимилиан будет вынужден поддержать меня.
Предводитель Парижской коммуны Эбер осмеливался точить зубы на Неподкупного, он все чаще и все громче упрекал Робеспьера в посягательстве на свободу. В Париже становилось все голоднее, и эбертисты требовали ужесточить систему максимума цен, экспроприации, конфискаций и перераспределений богатств и доходов. Это сплачивало санкюлотов за Эбером и грозило лишить монтаньяров их опоры – парижской бедноты и Национальной гвардии.
– Эбер приобрел такое огромное влияние только благодаря своей газете. Парижане рвут «Папашу Дюшена» из рук друг у друга, – напомнил Александр.
Камиль вскочил так порывисто, что уронил стул:
– Я смогу переубедить Максимилиана! – Звонко, по-мальчишески, крикнул: – Я стану спасителем Отечества или умру, пытаясь!
Теперь он храбрился, легкомысленный и честолюбивый Камиль. Но какая разница, почему он сделает то, что необходимо? В этот миг Александр поверил, что у них все получится: Демулен поднимет против террора свое золотое перо, Дантон обрушит свой львиный рык на тех, кто бессмысленно проливает французскую кровь, – и двум героям удастся остановить гильотину, направить революцию в мирное русло либерализма и свободы. Ах, как хотел Воронин быть на месте своего собеседника! Но всемогущий случай выбрал Камиля. Василий Евсеевич настаивал на необходимости избавиться от соседок, хоть самим, хоть с помощью властей, но для Александра это было делом невозможным: направо пойдешь – станешь убийцей, налево – доносчиком. Но можно покончить с доносами, остановив террор.
КОГДА ПРОСИТЕЛИ ВЫШЛИ от Демуленов, уже стемнело. Набережная обмерзла, лед сковал притороченные к причалам барки. Падал снег. Крупные, тяжелые и мокрые снежинки кружились в свете фонарей, садились на каменные парапеты, таяли на булыжниках мостовой, скрипели под ногами. Точно такой снег шел, когда Воронин трясся в подворотне у дома Дантона. Вдруг Александр остановился. Перед глазами встали кровавые следы на снегу у ломбарда. В памяти словно замкнулась цепь.
– Гвардеец не мог убить Рюшамбо!
Габриэль вскинула на него блестящие глаза, но ничего не спросила. Он вспомнил о мадам Турдонне, застыдился и замолчал. Пока они с Демуленом решали будущее Франции, пока он размышлял о смерти ростовщика, беда соседок никуда не делась. Ноги скользили и разъезжались в грязной слякоти. Мадмуазель Бланшар держалась за его локоть и чуть дрожала, старенький овечий полушубок плохо защищал от холода. Воронин распахнул свой плащ и прикрыл ее полой. Теперь они шли, почти обнявшись, он держал девушку за талию. Габриэль была легче пушинки, а у него ноги от нежности подгибались.
– Пожалуйста, позвольте мне помочь вам, – он выудил из-за пазухи кошель с несколькими золотыми, нащупал ее руку и вложил тяжелый мешочек в маленькую теплую ладонь. – В тюрьме мадам Турдонне за все придется платить.
– Спасибо вам, Александр. – Александр! Она назвала его по имени! – Я приму с благодарностью. Вы не обращайте внимания, что тетка сурова к вам. Она вбила себе в голову, что во всем виноват ваш дядюшка, и ей сейчас слишком тяжело, чтобы с ней спорить. У меня тоже есть кое-какие вещицы, которые я могу продать.
В лунном свете, присыпанная снежинками, она казалась невыносимо милой. Он отвел глаза, чтобы не уступить искушению и не поцеловать разбитый мушкетом лоб.
– Хорошо, позвольте, я куплю их у вас. За золото, конечно, не за ассигнаты.
– Вы же даже не знаете, что это.
Да какая разница!
– Так покажите.
Они остановились под фонарем, она вынула из кармана муслиновый платок и развернула. Внутри лежали когда-то заложенный и выкупленный ими герб в виде лазоревого щита с тремя алыми башнями из рубинов, какие-то колечки, цепочки и сережки, но Воронин ошеломленно уставился на большой золотой орден в виде мальтийского креста, где в сердцевине белой эмали красовался медальон с изображением святого Людовика.
ИЗНЫВАЮЩИЙ ОТ СКУКИ Василий Евсеевич привстал с кресла навстречу племяннику:
– Ну наконец-то! Я уж переволновался.
Александр рухнул в кресло:
– Дядя, этой ночью соседку нашу Франсуазу Турдонне, арестовали.
– Я так и подумал, – сказал Василий Евсеевич хладнокровно. – Шапку-то что, уже посеял?!
– Что ж вы меня не разбудили?! Я бы не допустил этого! Неужели вам совсем не жаль ее?
– Конечно, жаль. Но тебя жальче. Понеже и не разбудил.
Александра тянуло поделиться с дядюшкой встречей с Демуленом, но он поостерегся. Василий Евсеевич все про шапку, да про Машеньку, да про то, что еда дрянная, и той мало. Где ему понять, что Александр готов рискнуть жизнью, лишь бы французская революция несла людям воспетую Вольтером свободу, а не страх и принуждение.
Заглянул в темную холодную кухню:
– Поесть у нас что-нибудь найдется?
