Потягивая свой гренадин и пытаясь принять вид человека, знающего в этом толк, я поглядывал на фотографический снимок с обтрёпанными уголками, который подрагивал в руке Марчелло; я с удивлением отмечал, что со снимка мне улыбалась блондинка – я-то думал, что все итальянки темноволосые.
– Красотка, Марчелло, просто красотка.
Тогда Марчелло прыскал со смеху, задавая мне дружеского тумака, от которого я чуть не падал со стула.
– Да она совсем страшная, Джузеппе, ты ничего не смыслишь в женщинах, niente, niente[29].
Негодование душило меня: все в баре дружно смеялись надо мной.
– Чего ж тогда она твоя невеста?
Марчелло сгибался пополам от смеха.
– Потому что её папочка держит спортивный зал, capito[30]? Molto lires[31], много-много денег…
Я качал головой, удрученный не только тем, что Марчелло способен жениться ради денег, – это казалось мне совершенно противным природе, но и тем, что я ничего не смыслю в женщинах.
Видя моё опрокинутое лицо, Марчелло обнимал меня за плечи и просил папашу Россо налить мне ещё гренадину, что мгновенно излечивало моё горе.
Мама приняла наши подарки с большим воодушевлением, она тут же закрепила морского конька у себя на платье и расцеловала нас. Поцеловала она и мужа, который преподнёс ей от себя и моих братьев швейную машинку «Зингер» – в те времена ей цены не было. Теперь мама могла нашить куда больше вещей и при этом не орудовать день-деньской иголкой у окна.
Мы пришли в восхищение от наглядной демонстрации, которую мама тут же произвела на куске материи, извлечённой из шкафа. Машинка великолепно работала – чтобы привести её в движение, нужно было нажать ногой на железную решётку внизу. Эта решётка была соединена с приводом, который и запускал весь механизм.
– Подарок, достойный одной из Романовых! – заключил Анри.
Шутка уже успела приесться, но всё равно нравилась нам. Много лет назад маленькая еврейка покинула свою страну благодаря поддельным документам, которые тогда спасли ей жизнь; она сохранила их, и совсем недавно, во время ареста в По, они снова спасли её.
Мама выскользнула из комнаты и вернулась с чем-то вроде куглофа[32], который был даже увенчан традиционной миндалиной.
Папа проглотил первый кусок и встал из-за стола. Было время слушать Радио-Лондон, и с тех пор, как мы обосновались в Ницце, он не пропустил ни одной трансляции.
– Потом расскажешь, что нового, – говорит Анри, – я не в силах оторваться от десерта.
Папа кивает, и, пока мы продолжаем болтать, я вижу через приоткрытую дверь, как он прижимается ухом к радиоприемнику и крутит малюсенькую круглую ручку.
Анри как раз рассказывал о своих препирательствах с одной особо сложной клиенткой – она считала, что Гитлер всё-таки умный и выдающийся человек, раз уж смог встать во главе своей страны и даже всей Европы, когда папа вернулся; он был немного бледен.
– Они высадились[33], – объявил он.
Застыв с набитыми ртами, мы смотрим на него.
Он наклоняется к маме и берёт её руки в свои.
– С днём рождения, – говорит он, – союзники высадились в Северной Африке, Алжире и Марокко, и на сей раз это начало конца – немцам не вытянуть новый фронт.
Морис вскакивает со стула и бросается за атласом, который лежит на этажерке в комнате родителей. Мы склоняемся над картой Магриба.
Прикидываю расстояние: между Алжиром и Ниццей несколько сантиметров голубой бумаги, надо всего лишь переплыть море, и они будут здесь, нам больше нечего бояться.
Анри думает, сдвинув брови, это главный тактик в семье. Он касается ногтем Туниса.
– Не понимаю, почему они не высадились здесь – голову даю на отсечение, что сейчас итало-немецкие части вместе с Африканским корпусом займут страну. Я считаю, что это ошибка.
– Может, позвонишь Эйзенхауэру? – замечает Альбер.
– Как бы там ни было, – негромко говорит папа, – это новость огромной важности, и я вам говорю, что это чертовски попахивает разгромом.
Пока я доедал праздничный торт, перед моим взором проплывали образы солдат, бегущих с ружьями среди верблюдов по улицам белокаменных городов, и удирающих на всех парах немцев, ноги которых увязали в песках пустыни.
Начиная с этого вечера у нас установился ритуал, который, я думаю, был знаком большинству французских семей того времени. На карту мира, висящую на стене, мы прикрепляли маленькие флаги, связанные друг с другом нитью для штопки. Флажки были сделаны из булавок, к которым приклеивались маленькие бумажные прямоугольники. Мы подошли к делу так тщательно, что даже раскрасили эти прямоугольники в красный для русских, а на флагах американцев нарисовали белые полоски с одной звёздочкой в левом углу. Лондон сыпал названиями, которые мы спешно записывали, отмечая свежевзятые города на карте флагами победы.
После того, как освободили Сталинград, пришла очередь Харькова и Ростова; мне не терпелось поскорее воткнуть флажок над Киевом, но освобождение этого города шло медленно.
