Так началась вторая оккупация. Мы все понимали, что она не будет иметь ничего общего с предыдущей и что мы больше не увидим, как на смену караула заступает беззаботный солдат с мандолиной в руках.
Шесть вечера.
Когда всё время сидишь дома, день кажется очень долгим. После обеда я читал «Михаила Строгова»[36] и помогал маме разделаться с долгоносиками, которые завелись в остатках нашей фасоли.
С шатаниями по городу покончено. Мы будем гипнотизировать часы, пока Анри и Альбер не придут домой, и каждая проходящая минута наполнена страхом: вот уже три дня, как гестапо расположилось в отеле «Эксельсиор» – б
Папа ходит взад и вперёд. Ставни закрыты, снаружи солнце ещё шпарит вовсю.
Пять минут седьмого.
– Да где же они?
Никто не отвечает нервничающей маме. У нас больше нет новостей от В., и речи быть не может о том, чтобы пойти узнать, уехали они или остались, – говорят, что если кого-то арестовывают, немцы устраивают там западню и ещё несколько дней ждут, не придёт ли кто по адресу.
Шаги двух человек на лестнице, это они. Мы бросаемся к ним.
– Ну что?
Анри тяжело опускается на стул, в то время как Альбер идёт в кухню налить себе стакан воды. Мы слышим, как он шумно пьёт.
– Ну что-что, всё просто. Надо делать ноги, и как можно скорее.
Папа кладёт ему руку на плечо.
– Что вы узнали?
Анри поднимает на него усталый взгляд. Чувствуется, что сегодня ему пришлось несладко.
– Сегодня мы с Альбером стригли одних немцев, и они болтали между собой, думая, что никто их не понимает. Это было очень сумбурно, но в общих чертах выходит, что они арестовывают всех евреев подряд, держат в отеле «Эксельсиор» и каждую пятницу ночью увозят их на специальных поездах в немецкие лагеря. Увозят в опечатанных вагонах высокой важности. Даже воинские эшелоны обязаны пропускать их вперёд. Оставаться тут – всё равно что купить билет в Германию.
Папа садится за стол и кладёт руки на скатерть.
– Дети, – говорит он, – Анри прав, нам снова надо разделиться, и за последние дни у меня было время это обдумать. Так что вот как мы поступим. Во-первых, мы всё так же будем придерживаться схемы, которая уже выручала нас: уезжаем по двое.
Анри и Альбер, вы едете завтра в Савойю. Вам надо попасть в Экс-ле-Бен, я дам вам один адрес, где вас спрячут. Жозеф и Морис, теперь вы, слушайте внимательно: завтра вы отправитесь в Гольф-Жуан. Вы едете в детский лагерь, который называется «Новая жатва». Считается, что это полувоенная организация под началом правительства Виши, что-то вроде филиала «Товарищей Франции»[37], но на деле всё обстоит иначе. Сами увидите.
– А вы что будете делать?
Папа встаёт.
– Не переживайте за нас, мы стреляные воробьи. А сейчас все за стол, вам надо лечь пораньше, чтобы завтра утром быть в форме.
И снова это был ужин перед расставанием, ужин, который оживлялся почти исключительно стуком вилок и ножей о фарфор.
Голос папы или одного из моих братьев иногда нарушал эту тишину, когда она становилась уж слишком гнетущей.
Когда я вошёл в свою комнату, моя сумка уже лежала на кровати – я давным-давно успел позабыть о ней, но она никуда не делась; пока я смотрел на неё, мне показалось, что я не в Ницце, но уже в пути, шагаю и шагаю к цели, которую не вижу.
«Новая жатва».
Это написано на большой табличке над железной оградой; по обеим сторонам таблички красуются два трёхцветных топорика-франциски[38].
За решёткой нам видны подростки в синих шортах, рубашках с короткими рукавами и беретах. Они таскают воду, рубят дрова и очень смахивают на скаутов. Меня к таким вещам никогда особо не тянуло. По Морису заметно, что ему это нравится не больше моего.
– Ну что, идём или нет?
Мы взяли с собой часть заначки, и меня охватывает желание предложить брату ехать дальше на север. Можно было бы спрятаться на какой-нибудь ферме, немного поработать там… Но, с другой стороны, лагерь петенистов, конечно, – последнее место, где фрицы станут искать двух юных евреев. Значит, нечего тут думать, безопасность прежде всего.
– Идём.
Мы толкаем решётку вместе.
В ту же минуту к нам подкатывает какой-то придурковатый дылда; его тощие ляжки еле видны в слишком широких шортах. Щёлкнув каблуками, он делает нам странный знак – нечто среднее между римским, нацистским и военным приветствием.
Морис отвечает тем же, добавив от себя несколько декоративных деталей.
– Вы новенькие? От кого?
Он мне уже не нравится, и Морис явно разделяет эти чувства.
– Мы бы хотели увидеть директора лагеря, мсье Сюбинаги.
– Идите за мной.
Он разворачивается и, чеканя шаг, ведёт нас к бараку, который возвышается над палатками. У порога этого сооружения торчит высокая мачта, почти как на корабле.
Трёхцветный флаг свисает с неё, так как ветра нет. Придурковатый стучит, открывает дверь, делает шаг внутрь, отдаёт честь и говорит гнусавым голосом:
– Двое новеньких желают поговорить с вами, господин директор.
