От книжного магазина до вокзала недалеко, там и километра нет, это прямая аллея, уставленная очень толстыми скамейками, на которых никто никогда не садится и которые осенью покрываются опавшими листьями. Я бежал по ней, насвистывая, – мне казалось, что в конце пути меня ждёт как минимум станция метро Маркаде-Пуассонье.
Но там меня ждала не она.
Они появились втроём, с повязками на предплечьях, с неплотно затянутыми ремнями, как будто в каком-нибудь вестерне. На одном из них красовался шейный платок, повязанный, как у легионера, и охотничьи сапоги, а на плечах у всех троих висели самые отвратительные винтовки в мире – немецкие маузеры.
– Поди-ка сюда.
Останавливаюсь в изумлении.
– Разворачивайся, приятель.
Я их не знаю и ни разу не видел их в деревне. Они, должно быть, из другого маки, во всяком случае не похоже, чтобы они шутили.
– Да что такое-то?
Человек в платке поправляет ремень винтовки и жестом велит идти в ту сторону, откуда я только что пришёл. Приходится подчиниться.
Это уже ни в какие ворота не лезло – мало того, что всю войну я был в бегах и попал в гестапо, так теперь, в день освобождения Парижа, меня арестовывают бойцы французского Сопротивления!
– Но вы спятили! Я что, по-вашему, переодетый эсэсовец, что ли?
Они молчат. Эти партизаны на редкость упёртые, но так не пойдёт, им придётся понять, что…
И вот я снова на площади. Перед книжным собрался народ и особенно много ребят в кожаных куртках, они все вооружены, а одного совсем молодого паренька кличут «капитаном». Дальше стоит ещё одна группа, они склоняются над штабными картами, разложенными на капоте фургона.
Один из моих стражей щёлкает каблуками перед тощим типом в штатском.
– Вот, господин полковник, привели обратно.
У меня перехватывает дыхание – теперь за мной охотятся, как за фрицами.
Тощий смотрит на меня, у него одна бровь выше другой.
– Куда ты собрался?
– Э… в Париж.
– Почему в Париж?
– Потому что я там живу.
– И ты хотел всё это здесь бросить?
Он показывает ладонью на связки газет и магазин.
– Ещё бы я не собирался!
Он смотрит на меня, и его брови выравниваются.
– Похоже, ты не очень хорошо понимаешь сложившуюся ситуацию.
Жестом он велит мне войти с ним в магазин. Остальные тоже входят и рассаживаются внутри – не знаю, делают ли они это для того, чтобы произвести на меня впечатление, или просто привыкли, но они садятся в ряд за большим столом, оставив место посередине для полковника.
Я стою с другой стороны, как обвиняемый перед судьями.
– Ты не понял, что сейчас за ситуация, – снова начинает полковник, – ты отвечаешь за то, чтобы в деревню приходили новости, и ты должен оставаться на своем посту, потому что мы ещё воюем и ты всё равно что солдат, который…
– Так вы не хотите, чтобы я возвращался в Париж?
Он останавливается, немного опешив, но очень быстро приходит в себя. И коротко говорит:
– Да.
Я спокойно смотрю на него. Друг, меня в гестапо не смогли запугать, а тебе до них далеко.
– Хорошо, тогда расстреливайте меня.
Толстяк в конце стола подавился окурком.
На этот раз полковнику нечего сказать.
– Я уже три года не был дома, мы все разъехались кто куда, и сегодня, когда, наконец, можно вернуться, я это сделаю, и вы меня не остановите.
Полковник кладёт руки на стол.
– Как тебя зовут?
– Жозеф Жоффо, я еврей.
Он делает лёгкий вдох, как будто боится поранить лёгкие, втянув слишком много воздуха.
– У тебя есть новости о твоей семье?
– Именно поэтому мне и надо в Париж.
Они смотрят друг на друга.
Толстяк барабанит указательным пальцем по столу.
– Слушай, ты не мог бы задержаться на…
– Нет.
Дверь открывается. Этого я знаю: входит мсье Жан.
Он улыбается. Я был прав, когда думал, что лучше дружить с ним, – он сейчас докажет это.
– Я знаю этого мальчика, он был нам полезен. Что тут происходит?
Полковник сел, он вообще-то не злой – если бы не брови, которые придают ему сходство с чёртом, то он выглядел бы как милый дедуля.
Он поднимает голову.
– Он хочет вернуться домой, и, естественно, это нарушит работу магазина.
Мсье Жан кладёт руки мне на плечи, как в нашу первую встречу.
– Ты хочешь уехать?
Я смотрю на него.
– Да.
Я уже чувствую, что моя взяла. Мои судьи больше не выглядят как судьи. От облегчения на глаза у меня наворачиваются слёзы, они подкрались вероломно, будто для того, чтобы выставить меня в смешном виде.
Как же трудно было справиться с ними.
Человек пятнадцать пошло провожать меня, когда я пошёл назад; тот тип, который сначала показался мне гадом, теперь нёс мою сумку, а от многочисленных дружеских похлопываний у меня уже ломило спину.
– Дать тебе сэндвич с собой?
– Думаешь, в поезде будет место?
– Поцелуй от нас Эйфелеву башню.
Они ушли, немного не доходя до станции, так как подъехал грузовик с другими партизанами и забрал их. Я ещё раз помахал им и толкнул дверцу, ведущую на платформу.
Там, на платформе, стояло не меньше десяти миллионов человек.
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
А что же Морис?
Перед тем как идти на вокзал, я забежал к нему, но хозяин не желал его отпускать – у них тут просто мания какая-то. Но волноваться не о чем, Морис выберется, и быстро, я его знаю.
