Человек кладёт мне на плечи обе руки – это похоже на ласковые тиски.
– Покажи, что ты должен передать, – говорит он.
– Не могу, тот человек сказал, что это для мсье Жана…
Мариза толкает меня локтем.
– Давай-давай, – говорит она, – это мсье Жан и есть.
Он смотрит на меня, и я протягиваю ему конверт.
Разорвав его, он вытаскивает какую-то бумагу, на которой я даже не пытаюсь ничего разобрать, – мне ясно, что нельзя совать нос в их дела.
Жан читает, убирает письмо в карман и ерошит мне волосы.
– А ты молодец, шкет, – говорит он, – связь будем держать через Маризу. Когда ты мне понадобишься, она даст тебе знать. А теперь скорей возвращайся к себе.
Так я попал в Сопротивление.
Должен честно сказать, что это был мой единственный и очень скромный вклад в борьбу за Свободную Францию. Я с нетерпением ждал, когда Мариза подаст мне знак, и частенько проезжал мимо «Белой лошади», но официантка только вытирала свои стаканы и даже бровью не вела. Сейчас я думаю, что они, конечно, сочли меня слишком юным, не говоря уже о том, что их должна была крайне настораживать моя близость к Амбруазу Мансёлье. Что касается этого последнего, то он уже больше не выходил на улицу и перестал слушать радио.
6 июня, день высадки союзников[65], безусловно, стал для старого петениста самым длинным и самым драматичным днём в году: его исконный враг[66] попирал своей пятой нормандские пляжи, а полчища негров, нью-йоркских евреев и английских рабочих-коммунистов, напяливших каски, брали штурмом его милую Францию, эту колыбель христианского Запада. Звук его трости раздавался в коридорах, а жена больше не спускалась в магазин – там произошло несколько стычек с клиентами, ясно говоривших о том, что настроения изменились.
Однажды после обеда, когда я распаковывал коробку со свежими книгами, вошёл сын булочника. Он купил газету и, протягивая мелочь, кивнул в сторону витрины, где была торжественно выставлена книга с цветными фотографиями, прославлявшая маршала.
– Почём она?
У меня перехватило дыхание, так как я его немного знал, он водил дружбу с Морисом и, по слухам, помогал партизанам, снабжая их мукой и хлебом. Мадам Мансёлье сделала вид, что роется в счетах.
– Сорок франков.
– Я её беру. Но забирать с собой не буду, оставьте её стоять на витрине. Это ведь вас не затруднит?
В крайнем изумлении хозяйка пробормотала, что неудобств не видит, но не очень понимает, зачем он покупает книгу, раз не собирается её читать.
Но она довольно быстро это поняла.
Мурон-младший взял этикетку, лежавшую на кассе, и красным карандашом написал на ней красивыми печатными буквами: ПРОДАНО.
Затем он приклеил её на обложку, прямо на галстук Петена, отца нации и спасителя нашей страны.
Она позеленела и сказала:
– Я лучше отложу её для вас, я не могу держать на витрине проданную книгу.
Это было сказано довольно сухо, и Мурон зыркнул на неё.
– Тогда я не буду её брать, нет смысла выбрасывать сорок франков – через несколько недель она и так у меня окажется.
Он открыл дверь и, прежде чем хлопнуть ею за собой, крикнул:
– Скоро увидимся, мадам Мансёлье.
С этих пор я почти всё делал в книжном сам. К счастью, покупатели нас не осаждали – в 1944-м книгочеев в Р. не наблюдалось. Кроме газеты да ещё иллюстрированных журналов для детей, которые я проглатывал за один присест и охапками носил брату, в неделю продавалось едва ли книги три.
Я также должен был ходить за покупками, и в булочной Мурона, когда отец или сын обслуживали меня, они каждый раз приговаривали: «Что, у старого дурака Амбруаза ещё не трясутся поджилки?» Все, кто был в магазине, смеялись, и я тоже, но мне всё же было немного не по себе, ведь они потешались над отцом Франсуазы. Впрочем, она ещё в конце июня уехала к тётке, жившей недалеко от Рубе. А я скрепя сердце остался с этими двумя стариками, которые больше не осмеливались высунуть нос из дома. Однажды вечером раздался грохот битого стекла, и я быстро сбежал вниз: в кухонном окне зияла дыра. Мурон был прав, скоро старик начнёт трястись от страха.
Каждый вечер, подведя скудные итоги дня, я шёл прогуляться, заходил за Морисом, и мы отправлялись к церковной колокольне – приземистому мощному зданию. Оттуда было видно шоссе, петлями уходившее далеко вглубь равнины, и проезжавшие по нему грузовики с солдатами. Они шли с юга, и иногда это были длинные колонны санитарных машин. Мы теперь не получали новостей из Экс-ле-Бена: почта перестала приходить, поезда подрывали, и никто больше не мог никуда уехать.
Морис уверяет меня, что как-то вечером видел партизан у себя в гостинице, они приехали на трёхколёсной машине, все в кожаных куртках, с пистолетами, с ПП, в горных ботинках с шипами. Они были хорошо вооружены и очень оптимистичны; они сказали, что иногда им приходится тяжело, но осталось потерпеть всего несколько недель.
