Охотника затащили во внутренний дворик. Калитку заблокировали. Вуквукай обмяк, опустил руки. Когда Тимур-вертолетчик подошел к забору из рабицы, старик плюнул в него. Толстяк же сделал шаг вперед. Сетка натянулась и утонула в разбухшем от воды теле. Старуха, шедшая с ним, тоже навалилась на забор, и металл не удержал ее. Исчез в вязком теле. Пропустил мертвецов. Заорал, забулькал Игорек. Петр увидел, как прыгнул на парнишку ребенок Марии и вцепился ему в лицо. Кто-то пытался оторвать малыша, но руки проходили сквозь мертвое тело.
— Это вода. Они вода!
— В дом, в дом!
Петр, наконец, поднял ружье и выстрелил. Прямо в голову Игорьку. Тот застыл, успокоившись, а ребенок поднял лицо к стрелку. Равнодушное, белое лицо утопленника, вокруг которого в невидимом водяном коконе плыли кляксы крови.
На Петра навалился Тимур, обнял, и в глаза хлынула соленая вода; морской яд обжег легкие. В заложенных ушах кто-то голосил, трещали далекие выстрелы. Под весом вертолетчика колени Петра подогнулись, и он упал на землю, кашляя и выблевывая холодную воду, которой некуда было выходить. Глаза пучились, горло рвало, тело каменело.
А потом пришел покой.
Мобильный телефон лежал возле шипящей помехами радиостанции. Лера включила экранчик и убедилась, что связи так и нет, наверное, уже раз в пятый за последние десять минут.
— Частишь, — сказал Михаил Вуквукай. Чукча сидел у обогревателя и чистил оружие. Головы он не поднимал — угадал по жестам.
— Частю, — согласилась Лера. В уголке рта качнулась в ритм словам — папироса. Эту привычку она побороть не могла. Никак не могла. Вся деревня знала о ней, кроме мужа Петра. А ему не говорили, боялись тяжелого характера. Боялись, что он мог с ней сделать.
Сердце заныло. Вуквукай рассказал ей о том, что случилось во дворе. Он всем рассказал. И она, почему-то, почувствовала облегчение. Люди подходили, обнимали, говорили теплые слова, а она представляла себе, как теперь спокойно закуривает. Без оглядки.
Она затянулась покрепче, так чтобы сдавило горло. Выпустила клуб дыма, как героиня хорошего, правильного фильма. Будто не статистка с сиськами и поцелуем в финале, а сильная, независимая с личной драмой. Не курица, которую вечно топчет муж.
Окно, напротив которого она сидела, выходило на море. Но сейчас она не видела ничего кроме косого снегопада под яркими фонарями и забора детского сада. В котором сейчас было очень тесно. Лев Васильевич собрал здесь под сотню человек. Еще группу расселили в школе, кто-то остался в доме. Но скорее всего утром, после такого, все будет гораздо организованнее.
Вышедшие из моря бродили вокруг сада, упирались в стены, обнимали их и отходили. Мертвые лица тянулись к свету в окнах. Мертвые руки ласкали свежую краску. Лера помнила, как заказывала ее и как ее разгружали с баржи.
Пальцы мертвецов, вязких для пуль, неожиданно крепко крутили дверные ручки. Она щелкнула мобильным. Связи нет. Радио шипело на всех волнах.
— Кто-нибудь ходил к погранцам? — спросила Лера. — У них аппаратура должна быть лучше, может, у них есть связь? Вообще сразу надо было к ним идти!
Ей никто не ответил, и она обернулась.
— Михаил Алелэкович?
Вуквукай сидел на стуле, вытянувшись псом, учуявшим вкуснятину. Локоть его резко дернулся. Заплясала нога. Карабин грохнулся на пол и зазвенел рассыпавшимися деталями.
— Михаил Алелэкович? — тихо спросила Лера.
Мужчина содрогнулся. Встал, пританцовывая. Невозмутимое морщинистое лицо чукчи побелело.
— Что с вами?
Охотник ринулся вперед, оттолкнул Леру в сторону и вскарабкался на стол. Сбросил рацию, телефон и рванул раму на себя. В комнату ударил снег и холод, заревело море, а чукча прыгнул вниз, со второго этажа. Внизу под телом охотника заскрипела рабица.
Лера захлопнула окно и очистила стол от налетевшего снега. Села назад и отыскала в кармане пачку папирос. Еле закурила — руки трясло так, что не получалось угнаться за огоньком зажигалки.
Внизу кричали женщины.
Радар пищал. Как в «Чужих». Крутилась стрелка зеленых часов и едва она касалась спрятанных в матовом море «огоньков» — те вспыхивали и попискивали. Сегодня их было пять. Сержант Ефремов глотнул из фляги пахнущей воды, глянул на камеры. Эта, из поселка, опять пришла. Девушка с напускным видом курила папиросу, стоя у входа в казарму. Картинно. Будто из героического фильма. Обычно она заглядывала в окно, пробовала ручку двери и уходила восвояси. Но не сегодня. Девушка отбросила окурок и прикладом ружья выбила стекло. Из незарешеченных, у поста.
Ефремов безучастно проверил эфир. Тишина, как и раньше. Он оправил куртку, проверил оружие. Вышел в тамбур.
Нарушительницу сержант нашел в радиорубке. Она увлеченно возилась с аппаратурой. Когда пограничник встал на пороге, то девушка потянулась было к ружью, но остановилась. Улыбнулась неуверенно.
— Ой, — сказала она. — Ой… Я не знала, что кто-то остался.
Сержант посмотрел на рацию, у которой дежурил тогда, две недели назад. В ушах опять захрипел истеричный голос капитана:
