— Но часть интеллигенции, заметьте себе –
Вы первый подпишетесь на тысячу долларов..
Секретарь Конгресса заерзал на кресле.
— Вздор, – сурово сказал Кресслинг, вынимая из кармана чековую книжку и бросая ее на стол, – проставьте здесь необходимые цифры, я подписался на каждом чеке.
Подарок уже готов. Это часы – символ труда и экономии.
Озаботьтесь составлением письма с родственными чувствами, вставьте цитаты из Эммерсона и профессора Когана.
Подарок должен быть послан от имени сочувствующих и поднесен через члена компартии, отправленного в Россию.
Довольно, я утомился.
Секретарь выкатился из комнаты весь в поту. Ему нужно было снестись с Вашингтоном. В полном отчаянии он бросился с лестницы, гудевшей, как улей. Большая зала биржи была набита битком. Черная доска то и дело вытиралась губкой. Цифры росли. Маленький человек с мелом в руке наносил на доску новые и новые кружочки. Правые эсеры честно предупредили Джека Кресслинга, что готовят на него террористическое покушение в пять часов дня у левого подъезда биржи.
Виновник всей этой паники докурил сигару, встал и медленно спустился с лестницы. Внизу, в вестибюле, его ждали две борзые собаки и ящик с крокодилами. Он потрепал своих любимцев, взглянул на часы – без пяти пять –
и кивнул головой лакею. Тот поднял брови и кивнул швейцару. Швейцар бросился на улицу и закричал громовым голосом:
— Машина для собак мистера Кресслинга!
К подъезду мягко подкатил лакированный итальянский автомобиль, обитый внутри лиловым шелком. Лакей приподнял за ошейник собак, они уселись на сиденье, и шофер тронул рычаг.
— Машина для крокодилов мистера Кресслинга!
Тотчас же вслед за первым автомобилем к подъезду подкатил другой в виде щегольской каретки с центральным внутренним отоплением и бананами в кадках. Лакей со швейцаром внесли в него ящик с крокодилами, и автомобиль отбыл вслед за первым.
— Кобыла мистера Кресслинга!
Лучший конь Америки, знаменитая Эсмеральда с белым пятном на груди, кусая мундштук и косясь карим глазом, протанцевала к подъезду, вырываясь из рук жокея.
Шепот восхищения вырвался у публики. Даже биржевые маклеры забыли на минуту о своих делах. Полисмен, чистильщик сапог, газетчик, продавец папирос обступили подъезд, гогоча от восторга. Раздался треск киноаппарата.
В углублении между двумя нишами мрачного вида человек в мексиканском сомбреро и длинном черном плаще, перекинутом через плечо, сардонически скривил губы.
— Бутафория! – пробормотал он с ненавистью. – Я не могу жертвовать нашу последнюю бомбу на подобного шарлатана.
И, завернувшись в складки плаща, он тряхнул длинными прядями волос, сунул бомбу обратно в карман и мрачно удалился к остановке омнибуса, где ему пришлось выдержать множество любопытных взглядов, прежде чем он дождался вагона.
А Джек Кресслинг лениво сунул ногу в стремя, оглянулся вокруг в ожидании бомбометателя, пожал плечами, и через секунду его статная фигура покоилась в седле, как отлитая из бронзы, а укрощенная Эсмеральда понеслась по
Бродвей-стрит, мягко касаясь асфальта золотыми подковами.
В таможне наложили печать на великолепно упакованный ящик. Он был адресован в Петроград, товарищу
Василову, от целого ряда сочувствующих организаций.
Дежурный полицейский пожимал плечами и недовольно бормотал себе в усы:
— Подумаешь, какие нежности! И без таможенного сбора, и без осмотра! Пари держу, что избиратели намнут бока не одному депутату за такую фантазию. Эх, Вашингтон, Вашингтон! – странный холодок прошел по его спине, и полицейский прервал свою речь, почувствовав на себе чью-то руку.
— Кто там? Какого черта вы делаете в таможне, сэр?
Перед ним стоял невысокий человек в черной паре.
Глаза у него были унылые, тоскующие, как у горького пьяницы, с неделю сидящего без водки. Левую руку он положил на плечо полицейскому. Холод снова прошел по спине таможенника. Он поглядел на незнакомца с непонятным ужасом.
— Вы были при упаковке, друг мой? – мягко спросил незнакомец, едва шевеля бескровными губами.
— С самого начала, сэр, – лихорадочно ответил полицейский, начиная дрожать как лист, – при мне заворачивали, бинтовали, зашили и запечатали.
— Никто не мешал упаковке? Не сунул туда письма или бумажки? Не заглядывал в пакет?
Голос незнакомца, задававшего эти вопросы, был тих и безразличен. Взгляд его, покоившийся на полицейском, совершенно невыразителен. Тем не менее ужас таможенника рос с каждой минутой, и зубы у него начали стучать друг о дружку:
— Не-не-не, сэр, ник-кого, ник-как-кой бумажки!
Незнакомец снял руку с его плеча, повернулся и исчез.
Полицейский вынул платок и принялся утирать пот, холодными каплями скатывавшийся у него со лба.
— Что это с тобой случилось? – спросил другой таможенник, подходя к нему из-за тюка запечатанных пакетов.
– Уж не хватил ли ты вместо виски бензину?
— Пон-ним-маешь, – тяжело ворочая языком, ответил полицейский и оглянулся вокруг с выражением ужаса, –
