— Государев Советник с инспекцией! — рявкнули от входа (писарёк, невзирая на почтенный возраст, уже успел метнуться и поднять засов).
Палачи переглянулись и обрадованно утёрлись — перерыв, значит!
Самое время отдышаться и водички попить.
Перерыв и впрямь вышел долгий. Явившееся начальство церемонно приветствовало начальство пребывавшее, и Государев Советник углубился в протоколы дознания. Его интересовало всё: последовательность усиления пыток, имена и стаж работы заплечников, причина отсутствия знаменитого Хваталы, время и степень воздействия на пытуемого, состав пищи узника и частота кормления; чиновник-дознатчик почтительно стоял рядом и изредка комментировал описанные события. Временами вспыхивала дискуссия. Только и слышалось:
— Ничтожный глубоко убеждён: двойное кормление вредно сказывается…
— Осмелюсь возразить: ослабевший от голода пытуемый теряет изрядную толику чувствительности…
— И всё же позднорожденный утверждает: если в приказе говорилось про необходимость избежать членовредительства!..
— Согласно высочайшему рескрипту…
— Методы духовного устрашения…
— Но он же монах! Клеймёный сэн-бин! Сами знаете, высокомудрый, — шаолиньская братия…
— Оказывал сопротивление?
— Что вы! Просто молчит!
— Просто молчит? Или дознатчики недостаточно усердны?
— Переворачиваем горы!.. Про дом забыли, ночуем в допросной зале, трапезничаем тут же… рук не покладая…
— Со своей стороны я порекомендовал бы…
Наконец Государев Советник отложил протоколы и задумался.
Трое людей его свиты лениво стояли у двери, прислонившись к стене; четвёртый же находился на шаг впереди прочих и напряжённо всматривался в пытуемого монаха.
Змеёныш Цай понимал, что умирает.
Умирает, как лазутчик.
Тонкость! Тонкость! Мастер «листвы и ветра» равно спокойно жертвует врагом, другом и собой.
Эта тонкость сейчас рвалась в клочья — и впрямь, где тонко, там и рвётся! — Ошмётки прежних навыков метались в сознании Цая мошкарой из сновидений, и глаза слезились без причины, а сердце грозило разорвать грудную клетку. Кого он сейчас видел перед собой? Преподобного Баня? Наставника Чжана, главу тайной службы? Чья голова торчала на колу; чьи руки скрещивались под ней?! Кто сейчас жестоко страдал в колодках?! С этим ли человеком они покидали Шаолинь, ехали в Нинго и плыли к Бэйцзину?! Или все пять чувств подводят измученного Змеёныша, чудом оставшегося в живых?!
Какая разница?!
Уйти! Немедленно уйти и этой же ночью отправиться обратно в Нинго, потому что лазутчики жизни — это те…
Ладони Святой Сестрицы с нечеловеческой скоростью простучали по груди монаха — так бьёт лапами кошка или лиса, — и преподобного Баня швырнуло через всю комнату, ударив спиной о стену.
Такой удар сломал бы обыкновенному человеку позвоночник.
Но монах встал.
Уйти! Вот она, дверь, — и словно не было ни дороги на Бэйцзин, ни старого Ши Гань-дана, ни Святой Сестрицы, ни преподобного Баня… Ничего не было! Бабушка, помоги! Я больше не в силах оставаться прежним юношей с душой змеи и сердцем старика! У меня седая голова, я должен был подохнуть к завтрашнему утру, но, видать, не подохну, и значит, это уже не моя жизнь, а дарёная, с чужого плеча, медяк в плошке!.. Яшмовый Владыка, почему я не даю себе сделать этот шаг, почему всматриваюсь в лицо пытуемого, еле видное из-за канги, и ноги не хотят меня слушаться, а в мозгу хохочет взбесившийся нетопырь: «Шаолинь должен быть разрушен!»
Почему?!
Но совсем рядом, под убийственный смех твари, в который уже раз падал и вставал монах из тайной канцелярии, сэн-бин с клеймёными руками, наставник и насмешник — падал и вставал, не давая проклятой блуднице приблизиться к беспомощному Змеёнышу.
Падал.
И вставал.
Ползи, Змеёныш!
Прочь!
Вычеркни из памяти прошедшие дни, вычеркни события, недостойные лазутчика из семьи Цай: ты не спасал Маленького Архата, не учился у сэн-бина из тайной службы, не ловил губами редкие капли дождя, слушая, как шаркают вощёные подошвы монашеских сандалий, уводя их хозяина — того, кто не сдал тебя Золототыквенным! — к бамбуковому колу или к допросной зале…
Забудь!
Не было!
Лазутчики жизни — это те…
Достав из мешочка иглы — не обычные, длинные, а коротенькие, чуть меньше палочек для еды, с колечками на тупом конце, — монах внимательно поглядел на человека без возраста.
Рука человека без возраста скребла по земле, обдирая ногти — словно чего-то требовала.
Монах вложил в чужие пальцы иглу и стал ждать.
Ползи, Змеёныш!
Как умирают монахи?
Как?!
Так же, как и лазутчики.
Змеёныш Цай, бывший лазутчик жизни, криво усмехнулся и вышел на середину допросной залы.
— Я, рождённый в травах, безрассуден и глуп, — сказал он, поклонившись, и Государев Советник вместе с чиновником удивлённо посмотрели на дерзкого. — Но по моему ничтожному разумению, дело кроется в нерадивости палачей и неумении добиться большого малыми средствами. Если мне будет дозволено, я осмелюсь продемонстрировать, как «птица Пэн склёвывает алмазный столб».
