Лицо, вырубленное из угловатого куска дерева неизвестной породы, оставалось отрешённо-равнодушным, и холод сырой стены поглаживал зябкими ладонями спину, обласканную батогом.
Назойливая змейка с лёгким скрежетом продолжила исследование замка, покусывая металлические внутренности острыми зубками, выгрызая крупицы неподатливой плоти, заставляя осыпаться мельчайшие частицы… язычок жала на миг показался в дверной щели и тут же выскользнул, а с той стороны донеслось слабое погромыхивание — так отзывается гром из-за горного хребта, когда грозой ещё даже не пахнет, и только сухие зарницы изредка пробегают по безмятежному небосводу.
Дверь открылась без скрипа.
Змеёныш спрятал инструменты обратно в мешок и неожиданно для себя самого вспомнил своё первое дело. Тогда ему поручили тайно выкрасть из областной темницы Линъаня знаменитого гадальщика по прозвищу Бирюзовый Дин. Гадальщик прогневал местного правителя уезда — напророчил ему неприятности по службе, и те не замедлили явиться, — в результате чего Дин был ложно обвинён в краже чужой жены и брошен за решётку. К несчастью, в Линъань почти сразу же приехал столичный цензор (как продолжение служебных неприятностей), и правитель испугался разоблачения в лжесвидетельстве и самоуправстве — у Бирюзового Дина могли найтись влиятельные покровители.
Собственно, именно правитель и поручил Змеёнышу инсценировать побег и отвезти Бирюзового Дина в Шаньси, где гадателя уже ждали в дарованном ему домике.
Домика и всякого прочего имущества должно было с избытком хватить, чтобы гадатель, во-первых, прекратил скитаться и открыл собственное дело; а во-вторых, чтобы раздумал обижаться на опрометчивый поступок правителя.
Именно во время первого дела Змеёныш выкрал у стражи связку ключей и долго ковырялся в замке, подбирая нужный; естественно, нужным оказался самый последний ключ, но ржавый замок и ему-то не захотел подчиниться сразу, и пришлось сперва прикидывать силу нажима, потом угол поворота…
Эх, молодо-зелено!
Лазутчик сунул весьма пригодившийся ему палаческий инструмент обратно в мешок и подошёл к монаху.
Тот по-прежнему не двигался.
Змеёныш замялся: он не знал, как ему называть узника — преподобным Банем или наставником Чжаном? В конце концов Цай решил не забивать себе голову подобной ерундой. Из Шаолиня он выходил с Банем, значит, и в Восточных казематах сидит именно Бань.
— Вставай, — просто сказал Цай. — Пошли.
Угольно-чёрные глаза монаха раскрылись и спокойно оглядели стоявшего напротив Змеёныша с ног до головы.
Если вначале у Цая и были сомнения насчёт того, что монах узнает его в новом обличье, то теперь они развеялись полностью.
— Зачем ты это делаешь? — негромко спросил преподобный Бань.
Спросил с интересом, не торопясь, как если бы увидел на дороге малыша, лепящего из песка маньтоу с глиняной начинкой.
— Потому что ты невиновен, — ответил Змеёныш.
В темнице стало совсем тихо — стены, потолок, крысиные норы и капли воды на пористых стенах прислушивались к небывалому разговору двух человек, один из которых был в шейной канге-колодке, другой же — с палаческим мешком в руках.
— Ты не прав. Я виновен во многом. И поэтому не пойду с тобой. Подумай ещё раз — зачем ты это делаешь?
— Потому что ты спас мне жизнь. А я привык платить долги.
— Я спас жизнь многим. И отнял у многих. Твои долги меня не интересуют. Это не повод менять одно жилище на другое. Подумай ещё — может, найдётся хоть одна причина.
— Ты — мой наставник.
— Тогда ты должен слушаться меня. А я говорю: уходи.
— Мы вместе вышли из Шаолиня. И вместе вернёмся… или не вернёмся.
Монах еле слышно рассмеялся:
— Я уходил из обители с безобидным иноком, спасал от смерти лазутчика, отвечал в допросной зале палачу — и у всех этих людей был один и тот же взгляд. Уходи.
Змеёныш не ответил.
Он полез в мешок, извлёк тисочки, молоток, клещи… затем приблизился к монаху и стал возиться с его кангой.
Бань не мешал, но и не помогал.
Через некоторое время канга упала на пол.
Монах не пошевелился, хотя любой на его месте стал бы разминать затёкшие шею и плечи.
— Что ты собираешься делать теперь? — с любопытством спросил он у Змеёныша.
— Немного отдохнуть, — ответил Цай. — А потом увести одного лысого дурака силой. Я волоком протащу его от Бэйцзина до Хэнаня, заставлю сосчитать лбом все ступеньки монастырских лестниц и верну патриарху. А потом пойду и полдня буду отмывать руки родниковой водой.
Бань в голос расхохотался и поднялся на ноги.
Пошатнулся.
Но устоял.
— Пошли, — сказал монах. — Вернёмся в обитель — выдам тебе официальную гуаду о просветлении. Будешь показывать тем, кто не поверит.
— Всё равно не поверят, — проворчал Змеёныш.
И сквозняки шарахнулись, скуля, когда две тени беззвучно ринулись по коридорам.
