…Змеёныш пятую неделю смотрел и размышлял, поглаживая бритую макушку. Он видел невероятно богатую обитель, обладавшую собственными землями, которые обрабатывали тысячи крестьян; имевшую филиалы по всей Поднебесной, включая даже государство вьетов и Страну Утренней Свежести; Шаолиню подчинялись четыре окрестных монастыря — Ба Ми-сы, Ен Дай-сы, Хуэй Сань-сы и Бай Лоу-сы — подобно тому, как феодалы-хоу и князья-ваны подчиняются Сыну Неба, и да простят нас за рискованное сравнение!.. А вдоль стены внешних укреплений благочестивой обители близ горы Сун постоянно дежурили стражи.
Скорее это напоминало Училище Сынов Отечества или Академию Ханьлинь, привилегированнейшие учебные заведения Северной Столицы; если только влиятельность Сынов Отечества и славу мужей-ханьлиней увеличить десятикратно.
И всё равно над обителью, превратившейся в колыбель чиновников тайной службы, стояла уже изрядно потускневшая и развеянная северным ветром, но ещё достаточно грозная тень Пути Дамо, Бородатого Варвара, заложившего основы нынешних славы и влияния.
Чего хотел великий Бодхидхарма?!
Неужели — всего лишь процветания?!
— Сегодня ночью наш друг Фэн опять пойдёт в Лабиринт, — негромко бросил Маленький Архат, шаркая сандалиями по сухой опавшей хвое.
Змеёныш Цай не ответил.
Лазутчик жизни никогда не жаловался на память. Он способен был с одного прочтения запомнить наизусть свиток длиной в два чи, слово в слово повторить единожды услышанное донесение, опознать мельком виденную птицу в шумной говорливой стае, но понять связь меж теми внешне бессмысленными причинами, на основе которых Маленький Архат предугадывал грядущий поход повара в Лабиринт, было выше его сил.
— Как ты догадался? — спрашивал поначалу Змеёныш.
И Маленький Архат начинал обстоятельно излагать, что если на рассвете было пасмурно, но к полудню распогодилось; если у главного воинского наставника пробивалась привычка ежеминутно чесать кончик носа, а у занимающегося с новичками шифу — привычка отрываться на учениках чаще обычного; если к патриарху приезжали важные гости из внешнего мира, но, в свою очередь, если повар Фэн с утра не менее двух раз вносил изменения в записи на своём деревянном диске, то гости из внешнего мира не так важны, зато рассветная облачность становится почти обязательной, а главный воинский наставник при этом может прийти к новичкам с целью лично проверить успехи, но может послать кого-нибудь из помощников, и тогда уродливый повар непременно притащится тоже, будет стоять, смотреть и в конце сотрёт на диске всего один знак, хотя ничего взамен не напишет; впрочем, если в Зале духа при этом патриарх заговорит о монахах-воителях, способствовавших изгнанию монголов…
В конце концов Змеёныш, даже честно запомнив весь ворох причин, напрочь терялся и предпочитал изменить тему разговора.
Малыш в рясе иногда казался ему небожителем, олицетворением ледяной нечеловеческой рассудительности; иногда — запертым в тюрьму детского тела преступником, ожидающим очередного пятидневного[42] приказа об усилении пыток; иногда — просто ребёнком.
Последнее случалось редко.
Солнце пригревало, пахло смолой и цветущим сафлором, в кустах гордо свиристела невзрачная пичуга, считавшая себя по меньшей мере близкой родственницей огненной птицы фэнхуан; час отдыха подходил к концу, и оба — Змеёныш и Маленький Архат, — не сговариваясь, двинулись прочь из сосновой рощи.
В просвете между ближайшими стволами мелькнула чья-то фигура, и вскоре монах лет тридцати с небольшим подбежал к ним.
— Как играть на железной флейте, не имеющей отверстий?! — брызжа слюной, торопливо спросил он у Змеёныша.
Лицо монаха, интересующегося флейтой, напоминало яблоко, давно выедаемое изнутри прожорливым червём.
— Понятия не имею, — честно признался Змеёныш.
— Не имею, — забормотал монах, — не имею… не имею понятия… не имею!
Он захлопал в ладоши, запрыгал на месте, потом низко-низко поклонился Змеёнышу и побежал прочь.
— Не имею! — выкрикивал он на ходу хриплым, сорванным голосом. — Не имею!..
— Близок к просветлению, — без тени усмешки сказал Маленький Архат, прикусывая очередную сорванную травинку. — Вся логика подохла, одни хвосты остались. Подберёт их — станет Буддой.
Змеёныш знал, что его спутник не шутит.
Он только не знал, что означает странное слово «логика».
— А что, — неожиданно для самого себя поинтересовался лазутчик, — монахов, сдающих выпускные экзамены, так прямо берут и засовывают в Лабиринт? Сразу?
— Как же, — звонко расхохотался малыш-инок, — сразу! Берут за ворот и кидают! Сперва монаха-экзаменующегося пытают с усердием…
— Пытают? — не понял Змеёныш.
— Ну, вопросы задают. Садится патриарх со старшими вероучителями и давай спрашивать: кто такой Будда, чем «великая колесница» отличается от «малой», почём нынче лотосы в пруду…
У Змеёныша возникло неприятное ощущение, что Маленький Архат над ним издевается.
