— …И никогда заранее неизвестно: что лучше — отвечать, или помалкивать, или вообще сыграть на железной флейте без отверстий! Удовлетворится патриарх, кивнут наставники, и ведут тогда монаха в Палату грусти и радости… сказки слушать.
Ощущение издевательства окрепло и разрослось.
— …Сидит монах и слушает, а ему то историю о бедной Ли-цзы расскажут, то анекдот о «новом китайце из Хэбея»! И если наш друг-испытуемый хоть раз засмеётся или пустит слезу — гонят его взашей, до следующей переэкзаменовки! Ну а если выдержит — идёт сперва в Палату мощи, где рубит руками гальку и черепицы, камни таскает и всякое такое… после в Палате отмщения с братией машется: с голыми руками против четверых невооружённых, с посохом — против восьми с оружием, с деревянной скамейкой против наставников-шифу, и, наконец, если экзамены сдают двое — один на один со своим же братом экзаменующимся! Говорят, что после этого оставшийся неделю залечивает раны, а потом идёт в Лабиринт…
И Змеёныш нутром почувствовал: правду говорит малыш-инок, а что ёрничает, так это от страха.
Себя на месте монаха представляет.
Маленький Архат вдруг побежал вперёд, так же неожиданно остановился и трижды нанёс в воздух удар «падающего кулака», который вот уже больше недели получался у него из рук вон плохо, вызывая негодование наставника-шифу.
«Падающий кулак» и на этот раз вызвал бы такое же негодование, окажись требовательный наставник под боком.
Змеёныш воровато огляделся, подошёл к мальчишке и быстро поставил ему на место поднятое вверх плечо. Наткнись Маленький Архат на реальное препятствие — его собственный удар скорее вывихнул бы монаху-ребёнку плечевой сустав, чем причинил бы вред кому-нибудь.
— Понял? — только и спросил Змеёныш.
Лицо Маленького Архата осветилось каким-то совершенно детским интересом и восхищением; лазутчик ещё подумал, что уж чего-чего, а проявлений ребячества он не ожидал от своего вынужденного союзника, несмотря на нежный возраст последнего.
Хотя Цаю доводилось видеть подобный свет и на лицах взрослых людей: так смотрят не умеющие петь на уличного сказителя с цином в руках или не способные ходить на бегуна-скорохода.
Так смотрят лишённые на обладающих.
Воображая себя на их месте.
— Слушай, Змеёныш, — тихо спросил Маленький Архат, виляя взглядом, как собака хвостом, — ты ведь… ну, я раньше никогда не заговаривал с тобой о твоей жизни — понимаю, что ты всё равно ничего не расскажешь, а и расскажешь, так соврёшь! Ты не думай, я не обижаюсь… но ведь ты должен уметь драться не хуже любого из местных громил! А на занятиях гляну в твою сторону — ну оболтус оболтусом! Что ж это получается, Змеёныш?!
Цай ещё раз огляделся — нет, поблизости и впрямь никого не было, — потом мигом припал на колено и ткнул мальчишку в бедро сложенными щепотью пальцами. Тычок вышел несильный, боли не причинил, и Маленький Архат удивлённо глянул на лазутчика жизни, поднял густые брови домиком, хотел что-то спросить…
Не спросил.
Рухнул плашмя, лицом вперёд, как подрубленная сосна — ноги куда-то исчезли, словно и не бывало, и стоял непонятно на чём, и родился без ног, и жизнь без них прожил!
В последний миг Змеёныш придержал мальчишку, иначе тот непременно расшиб бы себе всё лицо.
Погладил по вихрастому затылку и несильно нажал где-то у основания черепа.
Раз нажал, два, три…
Маленький Архат полежал-полежал, пошевелил пальцами ног — сандалии свалились с него во время падения — и опасливо поднялся.
Понимание заливало его льдистые глаза весенним разливом.
— А… их? — Он махнул рукой в сторону монастырских построек. — Их так можешь?
— Их не могу, — усмехнулся Змеёныш. — Вернее — многих не могу.
— Но почему?! Это же так легко! Ткнул пальцем — и победа!
Иногда Маленький Архат, этот святой насмешник с телом ребёнка и характером склочного отшельника, вызывал у Змеёныша чуть ли не отеческие чувства.
— Потому что они не дадут. Чтобы искусство сюда-фа[43] проявлялось в полной мере, удар надо наносить в определённое место, с точным расчётом силы в зависимости от возраста, телосложения и здоровья противника, в нужное время суток и так далее. Но опытный боец, прошедший многолетнюю школу такого уровня, как здешняя, не подпустит меня к себе, а даже если и подпустит, не позволит ударить как надо и куда надо. И буду я подобен лекарю, вышедшему с сонным снадобьем на тигра. Выпьет тигр — заснёт, да только пить он не захочет. А заставить тигра проглотить снадобье у лекаря сил нет. Поверь, самое изящное — не всегда самое полезное. И упаси меня Яшмовый Владыка пробовать моё умение, к примеру, на главном наставнике. Думаю, он сумеет превратить мою смерть в достойное поучение для своих подопечных…
