За что же взяли его в оковы? Говорят, злые языки нашептали царю, будто этот мешиах вовсе не новый Спаситель, а обыкновенный бродяга, собравший ватагу бездельников и тоже объявивший себя потомком царя Давида, а значит, претендующим на трон царя нынешнего. Царь-то, говорят, не очень-то поверил таким наветам. Так ведь не он же велел схватить этого человека, а римский наместник. Ну да, еще бы не так, когда на самом-то деле властвует в Ершалаиме вовсе и не царь, а римлянин. Царь же только знай себе пирует да развлекается. Вот в чем дело. Ну а разве этот новый мешиах – помеха власти? Не помеха. Но тут вот какая загвоздка. Есть вокруг римлянина очень влиятельные и сильные люди, без которых сам он тоже никто, и вот им-то, влиятельным да сильным, и мешал пришедший вновь спасти души людские. Они, эти сильные мира сего, хотят сами управлять душами людей. А тут, пожалуйста, извольте: отшатнулись от них простые люди, опять, как в прошлом, к мешиаху обратили лица, ему верят, за ним идут… Ну а наместнику тоже, знать, интересно поиграть жизнью невинного человека. И он, как и тот, прошлый, приснопамятный Понтий Пилат, тоже любит пофилософствовать, поупражняться в любомудрии и словоблудии: что, мол, есть истина? То же самое спросил, как и Понтий спрашивал у
Такие разговоры слышали Нехама и Елишеба в толпе – и шли с людьми вместе, онемев от ужаса перед неизбежным. Елишеба изо всех сил поддерживала сестру. А та еле волочила ноги, вот-вот готовая упасть в пыль и не подняться больше.
– Сестренка, – шептала Елишеба, – держись, держись крепче, собери все силы душевные, умоляю тебя. Надейся, сестренка, до последнего… Может, еще и обойдется. Бывает, милуют в последнюю минуту… Я тоже надеялась. Но я – другое дело. Отсеченную голову не пришьешь к телу…
И вдруг люди впереди остановились. Задние же продолжали двигаться, напирали. Елишеба и Нехама стали протискиваться вперед.
– Пропустите, – просила старшая сестра, подталкивая младшую. – Там ее сын.
Люди оглядывались, не веря и даже посмеиваясь:
– Смотри-ка какая. Тронулась умишком-то.
Но – сторонились, пропускали.
Так оказались они с краю дороги. И тут Нехама увидела сына. Не человеческого и не Божьего, а своего собственного, родного. Это был ее сын! Что там – человеческий? Слишком далеко это от нее. А Божий Сын – вообще невозможно. У Бога не должно быть детей. Правда, в том, конечно, смысле, как Рови отвечал наместнику, можно считать всех людей детьми Бога. Но ведь так лишь принято говорить, так условились. А не на самом деле это…
Рови, в жалком рубище, понукаемый кнутами стражников, хлеставших его слева и справа – по очереди, – волок на плече деревянный крест. Под тяжестью креста он согнулся, тяжело дышал. Пот стекал с бледного лица. Кудри спутались, ноги были босы, сквозь лохмотья на теле видны кровоподтеки и рубцы. Мать разглядела все это в одно мгновение. И в следующее, как ни держала ее Елишеба, вырвалась Нехама и не помня себя бросилась к сыну.
– Это мой сын! – закричала обезумевшая мать. – Отдайте мне его, вы, злые люди! Он не виноват… Изверги!.. Что они сделали с тобой, Рови?!
Все шедшие сзади – чиновники, священники, горожане и еще двое осужденных – замешкались. И получилось, что Рови с крестом еще на несколько шагов опередил процессию, до последнего момента двигавшуюся сразу за ним плотной толпой.
И Рови успел сказать матери, хрипя и задыхаясь:
– Поздно, мать. Таков мой жребий. Я смирился. Смирись и ты.
Стражник толкнул Нехаму. Она упала в пыль и лишилась чувств. Елишеба бросилась к ней, пытаясь поднять. Кто-то из толпы помог. Нехаму подняли и унесли с дороги…
