Ммм, вкусно. Очень вкусно. Чай
меня успокаивает. А вот необходимость продать этот дом выводит из себя - это все равно, что ворошить палкой груду
старой листвы - никогда не знаешь, что
оттуда выползет, - а чай, что чай? Чай
успокаивает. Особенно в такие вот послеполуденные часы - солнце то покажется, то скроется - и все время так как-то, холодновато. Я так беспокоюсь о
нарциссах. В прошлом году у меня половина фортиций погибла. Вы только взгляните
на эти облака. Ну вот. После того вечера, о котором я вам рассказывала, - вечера, когда в голове у меня мелькнуло
сомнение, - все по-прежнему шло, как
обычно, да только обычным-то не было. Я понимала -
что-то неладно. Вы уж поверьте мне, понимала. Роберт что-то утаивал от меня. Вы
должны понять, Роберт был человеком скрытным. Я это к тому, что в нем
сочеталась скрытность и … открытость. Такие качества в мужчине различаешь
довольно быстро. Однако это утаивание, эта, эта -
неловкость - ну что это? Что-то новое
для меня. Что-то у нас переменилось. И это меня тревожило. Он это понимал. Я
все еще думала, будто его книга изводит. Он взял отпуск на целый семестр,
заставлял себя помногу работать, а дело не шло. Мне он об этом почти ничего не
рассказывал. Как всегда у Роберта: все в себе, борись в одиночку. Будь
мужчиной! Я знала, он пишет об обычных вещах, американских, - думаю, он и назвать-то ее собирался именно
так: «Американские вещи» - привычные
предметы домашнего обихода, которые, вроде бы, могли дать представление о жизни
американцев в конце девятнадцатого века. Роберт преподавал в здешнем колледже
историю, особенно американскую. Я уже говорила об этом? Они ему ничего не платили.
Преступление, да и только. Ну, в общем: вещи. Вечные перья, жестянки, крышки от
бутылок - он читал и читал о них,
надеясь постичь какие-то глубины. Ему хотелось, чтобы все что-нибудь да значило.
Ну и, конечно, я думала, будто дело в этом. Я слышала, как в кабинете ерзают по
полу ножки его кресла, как сам он расхаживает взад и вперед. Иногда он
отправлялся на долгие прогулки или поздно ночью уезжал в супермаркет,
разглядывал там целыми часами коробки, банки -
так он мне говорил. Я чувствовала, что становлюсь чужой ему. И я, как ни
странно это звучит, я начала пить очень много чая. Думаю, мне нравился сам
ритуал. Как-то вечером, в самый разгар лета, я сидела вот прямо здесь, за этим
столом, и пила чай. Ледяной, с лимоном. И услышала шаги Роберта, спускавшегося
по лестнице. Он прошел через столовую на кухню и сел - точно там, где сидите вы. Вид у него был такой грустный,
обреченный, но в нем присутствовало и что-то еще -
этакая заведенность, энергия. Я тогда подумала об электрическом проводе под
током - тронешь, и тебе крышка. И
Роберт коротко, запинаясь, сердито и холодно, но и устало, изможденно, - о, вы же знаете, как это бывает, - сказал мне. Исповедался. Такое сдержанное
получилось излияние чувств, придушенные эмоции. Тем не менее, он исповедался.
Он с кем-то встречался. И, поверите, я поначалу решила - с доктором. С психотерапевтом. Это Роберт-то? Но, разумеется,
он говорил о женщине.
Еще чаю?
Ну так вот, сейчас я вас удивлю.
Первая мысль моя была такая: О нет! Бедный Роберт! Только не он! Я имею
в виду, не Роберт, самыми суровыми словами которого были «любительщина»
и «банальность» - с ударением на
последнем слоге, чтобы придать слову истинно французский пошиб. Я просто
слышала, как он высмеивает все это в присущей ему манере - адюльтер, господи-сусе, где-то,
господи-сусе, в пригороде. Ужель у бедного олуха отсутствует чувство
стиля? Чистый китч, дружище. Вот здесь, с его бюстами Бетховена и книжными
закладками с напечатанными на них стихами Эмили Дикинсон. Ну и так далее.
Бедный Роберт! Какое прискорбное падение. И я, человек привычки, ощутила
потребность утешить его, бедняжку. Я что хочу сказать, вот он сидит,
такой обреченный, такой раздавленный и… и банальный, и все, чего ты
хочешь, это утешить своего мужа, а одновременно на тебя наваливается то, что он
на самом-то деле сказал, и где-то в тебе поднимается паника, потому что этот
красавец с его обреченным видом, пошел куда-то и сделал тебе некую гадость, и
ты это поймешь, вполне, если только сможешь перестать успокаивать его и хоть на
какое-то время сосредоточишься на том, чтобы усвоить, что оно представляет
собой, это невыносимое.
Думаю, мне стоит сказать вам, что
в этом доме водятся привидения. Ну, еще бы. Как и в любом другом. Где же
их нет? Просто, в одних привидений больше, в других меньше. Призрак Роберта
сидит ровно там, где сидите сейчас вы, а мой вот здесь, сидит и слушает мои
задышливые признания. Воздух полон привидений. ночами их слышно особенно
хорошо: так и просеиваются сквозь дом, точно песок.
