Еще две ночи группа провела в Париже в своих квартирах. Они вернули Луи «вэн» и другую машину, а также несколько пистолетов, уплатив все, что оставались ему должны. Из суммы примерно в двести тысяч долларов сто пятьдесят тысяч были уже выплачены ранее. 10 декабря, в воскресенье они порознь вылетели во Франкфурт, имея при себе другие паспорта, не те, по которым они въезжали во Францию. В Париже во всех аэропортах было полно полиции, но на них никто не обратил внимания. Насколько им было известно, Хамшари был еще жив[48].
Авнер, однако, полетел не во Франкфурт, а в Нью-Йорк.
Официальным предлогом для поездки послужил дошедший до них слух, что Али Хасан Саламэ или кто-то еще из высокопоставленных чинов ООП собирается в Нью-Йорк. ООП стремилась связаться с организацией «Черные пантеры» в связи с предполагаемым нападением на самолет «Эль-Ала» в аэропорту Кеннеди. Сведения эти сообщил Ганс, получив их от своего старого парижского осведомителя, и они нуждались в проверке. Авнер, правда, сомневался в том, что Саламэ, в своем роде аристократ, станет связываться с «Черными пантерами».
Однако прежде всего Авнер руководствовался в своей поездке личными мотивами. Он хотел найти квартиру для Шошаны. Оснований для этого было более чем достаточно. Во-первых, он соскучился. Ему недоставало ее больше, чем он этого ожидал. Пока не будет исчерпан список Эфраима, — а на это могут уйти годы, — поездки в Израиль для него исключены. Разве что возникнет какая-нибудь ужасная необходимость. Но если это случится, то продолжать свою миссию он не сможет. У всех остальных за исключением Стива, который не был женат, семьи находились вне Израиля, и они уже один-два раза виделись с ними.
Во-вторых, у него возникло смутное ощущение, предчувствие, что и после окончания операции он в Израиль не возвратится. Могут возникнуть обстоятельства — деловые или личные, — которые помешают его возвращению.
Но в таком случае — почему ему не выбрать Нью-Йорк? В конце концов, ему всегда хотелось жить в Америке (хотелось быть американцем, сказала бы его мать). После того как он несколько раз побывал в Нью-Йорке, он лишь укрепился в этой мысли. Что до Шошаны, то, переехав в Нью-Йорк, скажем, временно, пока он работает в Европе, она, может быть, и полюбит его. Но так или иначе, а пока что они смогут время от времени встречаться — и, как знать? — может, она и не станет настаивать на том, чтобы они возвратились в Израиль.
Был и третий мотив. Шошана была ему нужна. Ему было двадцать пять лет, и начиная с сентября он не знал женщин. Он, разумеется, поглядывал на женщин, но ничего не предпринимал. Возможно, ему хотелось сохранить верность жене. Может быть, сказывалось постоянное напряжение. Все остальные, кроме Стива, ничем своего интереса к женщинам не выдавали. Разумеется, они могли иногда встречаться со своими женами, но не исключено, что физиологической потребности в этом не испытывали. Во всяком случае, подобных разговоров они не вели.
Но Авнер эту потребность испытывал.
Прилетев в Нью-Йорк, он снял двухкомнатную квартиру в Бруклине, в доме, где не возбранялось держать животных, так что Шошана сможет привезти с собой Чарли. Оставив задаток за апрель — к этому времени их ребенку должно было уже исполниться три месяца, он вылетел во Франкфурт.
20 декабря — Авнер эту дату запомнил навсегда — он позвонил Шошане. В это трудно было поверить, но он услышал слова, которые, по его представлениям, мог бы сказать кто угодно, кроме Шошаны.
— Я должна родить двадцать пятого числа, и я хочу, чтобы ты был здесь.
Какую-то долю секунды Авнер не знал, что ответить. Затем произнес:
— Я приеду.
— Нет, ты не можешь, — опомнилась Шошана, явно обескураженная и своей смелостью, и его ответов. — Не делай глупостей.
Я не подумала. Я ни в чем не нуждаюсь. Я лягу в больницу двадцать пятого. Все предусмотрено. Я пошутила. Тебе не о чем беспокоиться.
— Я приеду, — повторил Авнер и прибавил: — Ничего и никому не говори.
Двумя днями позднее, с фальшивым немецким паспортом, ничего не сказав своим товарищам по группе, нарушив все полученные ранее инструкции, Авнер тайком прибыл в Тель-Авив. Он знал, что оправдания его поступку нет. Что если кто-нибудь в Израиле, даже из своих, опознает его, Бог знает, чем это кончится. Лучшее из того, что могло с ним произойти, — был вечный позор, которым он покрыл бы себя и всю свою семью. А если бы его выследили чужие, то была бы загублена вся операция, его собственная жизнь и жизнь его товарищей.
Никогда в жизни, пересекая нелегально границу, он не дрожал так от страха. Отчасти, потому что знал, чем это ему грозит, отчасти, потому что, как и большинство его соотечественников, преувеличивал вездесущность израильской разведки. Для такого преувеличения имелось достаточно оснований — израильская контрразведка действительно была одной из лучших в мире, но все же не такой, какой она представлялась Авнеру. Однако надо было быть на грани безумия, чтобы при таком представлении о разведке решиться тайно прилететь в Тель-Авив. Но он и был на этой грани.
