Ещё до возвращения судна в Кронштадт в корабельном госпитале умер Арсений Калюжный. Ткнув его лицом во взрывчатку, Сергей, сам того не зная, выписал террористу пропуск на тот свет. Жёлто-белое вещество оказалось чрезвычайно токсичным. Вдохнув его в пылу борьбы, Калюжный практически сжёг себе гортань и лёгкие, что впоследствии и показало вскрытие в полицейском морге. Жалел ли Сергей, что невольно убил террориста? Нет. Жалеть напавшую гадюку было бы противоестественно. Вот Творожкова жалел до слёз, часто вспоминал славного офицера и передал через Ефимова вспомоществование его семье — пятьсот рублей.
Матрос Антонов, к счастью, выжил. Понятно, лишился глаза и лечение предстояло долгое, — но выжил. По докладу Черевина, император распорядился позаботиться о парне и установить двойную пенсию с формулировкой «За особые заслуги по службе».
На следующий день после событий, когда Белозёров немного пришёл в себя, Александр позвал художника к себе. В императорскую рубку на верхней палубе Сергей явился вместе с Черевиным, опираясь на его руку, тем более что судно заметно качало.
Александр долго, с огорчением, вглядывался в лицо Сергея с наглядными следами схватки, а потом тяжело вздохнул.
— Опять тебе досталось из-за меня, Белозёров, — негромко сказал он, слегка разводя руками, словно извиняясь.
— Всё нормально, государь, — твёрдо ответил Сергей, однако через разбитые губы вышло не очень внятно.
— Вижу, что нормально, — отмахнулся император. Помолчал. — Ты, похоже, мой ангел-хранитель… Как же тебя вознаградить?
— Ваш портрет, государь, — осмелился напомнить Сергей. — В Финляндии не вышло, не до этого теперь, но, может, в Гатчине или каком-то ином месте по вашему выбору?
— В Гатчине, — сразу сказал Александр. — Там природа на удивление, и Финляндии не надо. Через две-три недели немного разгребусь с делами и вызову к себе. Жди! Да ты садись, садись. И ты тоже, Пётр Александрович.
С этими словами император открыл узкий шкаф, достал поднос с бутылкой водки и тарелкой с соленьями. Разлил в три стопки. Поставил на стол и жестом пригласил Белозёрова с Черевиным присоединиться.
— За тебя, Белозёров, — негромко произнёс Александр. — Я твой должник. А я в долгу оставаться не люблю, ты знаешь.
Сергей это знал точно. Без помощи Александра после гатчинского дела не случилась бы двухлетняя учёба в Италии и блестящая карьера художника.
Чокнулись, выпили. И, лишь закусив ломтиком солёного огурца, Сергей вдруг осознал, что за ним собственной персоной ухаживает не кто иной, как самодержец Всероссийский…
На пристани его встретил Ефимов, получивший депешу Черевина с борта «Державы». Посмотрев на Сергея, полковник только покрутил головой, крепко пожал руку и повёз в управление на Литейный проспект. По дороге извинялся: «Всё понимаю, Сергей Васильевич, вам бы теперь домой, в постель, и доктора вызвать. Но вы сейчас хотя бы коротко расскажите, — что, как и почему. Время не терпит. Потом, когда отлежитесь, пообщаемся подробнее». Сергей и не возражал. Часа полтора Ефимов с помощником расспрашивали Сергея о событиях на яхте. Помощника, кстати, Сергей знал. Это был Жуков, — тот самый офицер, который сыграл перед Фитчем роль чиновника Телегина.
В конце разговора Ефимов сказал, как отрезал:
— В столице вам, Сергей Васильевич, сейчас оставаться нежелательно. Второе неудачное покушение Фитчу не простят. Убили вы его, зарезали и в землю закопали. Вероятность, что решит отомстить, близка к ста процентам. Калюжного уже нет, но подручные для такого дела у него найдутся. Надо взять семью и уехать куда-нибудь в провинцию месяца на три-четыре. Под наш присмотр, само собой. В глубинке он до вас не дотянется. Какие есть варианты?
Сергей замотал головой.
— Да откуда Фитчу знать, что покушение сорвал именно я? — возразил он. — Ну, уцелела «Держава». Ну, пропали куда-то Малеев с Калюжным. Я-то, формально говоря, при чём?
— А при том, что ваше участие в событиях секретом не останется, — резко сказал Ефимов. — Чтобы император отменил отдых и повернул судно обратно, нужна такая причина, что не дай бог. Петербург нынче же слухами захлебнётся.
— Ну, так уж прямо и захлебнётся…
— Да вы, батенька, оптимист! В экипаже яхты больше двухсот душ. Прибавьте свиту и сопровождение, — ещё около пятидесяти. Все события произошли в небольшом замкнутом пространстве корабля, фактически под носом. Стало быть, десятки людей в какой-то мере стали свидетелями. И никакие уговоры держать язык за зубами не подействуют. Уж так человек устроен, — сплетничать любит. И тут уже неважно, князь ты или матрос.
— Да что Фитч может узнать из сплетен?
