Кого-то он напоминал, Любеня все пытался вспомнить – кого… Говорил воин многоречиво, но по-пустому. Вдуматься – так вообще ерунда выходит. Мол, полич Любеня, сын Кутри, затеял на торгу буйство, напал разом на четверых и всех четверых тем же разом сильно побил. Нарушил, таким образом, древний обычай мирной торговли. Этому есть свидетели тот-то и тот-то, а еще видели многие. Одному полич сломал руку, другому три зуба выбил, третьему разбил нос до крови, а у четвертого, Власка, скула до сих пор набок.
Даже сами россы посмеивались. «Эвон как – один сразу на четверых… – дурашливо протянул кто-то. – А те, значит, так и стояли, смотрели, как им зубы крошат да руки ломают… Не из християн ли будут терпельцы-то?»
Когда пожилой воин начал про скулу Власка, смех грянул уже откровенно. Даже князь улыбнулся.
– И скула сильно набок? – вдруг спросил он.
– Власк жалуется – жевать не может, только глотать способно, – серьезно ответил тот.
– А чего жалуется, пусть глотает себе и глотает!.. Он – любит… Да у Власка в избе жевать-то нечего, только жидким пробавляется, тем, что с хмелем… – гоготали в толпе.
– Передай жалобщику – я днями зайду, поправлю скулу-то. На другую сторону! – бросил Храбрый. – Ты, Асконь, дело говори, а выбитые зубы пусть они сами считают!
– Дело, князь? Есть и дело… – пожилой обвел мрачным взглядом развеселившихся родичей. Те быстро затихли, видимо, уважали его. – Вы все знаете меня, знаете, что я не люблю бросаться словами…
– Знаем, Асконь, как не знать!..
– Говори, все слушают…
– Я, Асконь, из рода соколов, обвиняю Любеню, полича, в убийстве своего сына Юрьеня! – Он возвысил голос. – И прошу в том твоего суда, князь!
«Конечно, вот почему показался знакомым!» – мелькнуло у Любени. Похож на сына-то. Точнее, тот на него.
Молодого, красивого росса, что пытал его на берегу Лаги, он хорошо запомнил. Странно, что сразу не догадался. Убийство, значит?! Так поворачиваете? Ладно…
Он без слов быстро распустил пояс, одним движением стянул рубаху, откинул в сторону.
– Ты что, полич, с глузду двинулся? – охнул кто-то. – Чего растелешился?
Любеня не обратил внимания на говорунов. Белая ярость снова подступила к самому горлу.
– Обвиняешь? Суда просишь? – громко спросил он, глядя прямо в глаза пожилому. – А это у меня откуда, скажи мне, Асконь? – Любеня ткнул себя в мускулистую грудь, где отчетливо виден свежий рубец от раны. – Разве не ваши воины налетели, сражались со мной, похитили мою женщину? И это ты называешь убийством, так, Асконь?
Россы примолкли. Краем глаза Любеня видел: многие хмурились. Помнили тот набег на север.
– Да, я сражался с вашими воинами! – продолжил он, не давая Асконю перебить себя. – На своих землях сражался, не на ваших! Но то – дело прошлое! Ратники всегда сражаются, а россы известны среди других народов воинской удалью! – польстил он немного, решил про себя – не помешает. – Сейчас я пришел в ваш град без войны. Перед ликом Перуна клянусь – с миром пришел, с торговыми людьми на ладьях… Да, хочу узнать, где моя женщина! Хочу выкупить ее у вас! Миром выкупить, по честному договору, без мести и злобы!.. Так в чем я нарушил старый обычай?! В чем ты меня обвиняешь, за что судить?!
Любеня говорил вроде бы одному, но для всех, конечно. Он обвел взглядом притихшие, слушающие лица. Заметил, как князь многозначительно переглянулся с Асконем. На мгновение полич задержался взглядом на краю утеса, откуда удобнее всего прыгнуть вниз. Правда и обычаи на его стороне, но сила-то у князя.
– А сына твоего я не убивал, Асконь. Если знать хочешь – его лесные люди стрелой убили… – сказал и тут же подумал – зря. Словно оправдываться начал.
На холме наступило молчание, стало слышно, как вдали, где-то у реки перекликаются звонкие детские голоса. «Купаются, что ли? Так рано, вода не прогрелась…» Полич ждал. Спокойно и неподвижно, как опытный боец ждет атаки. Молчание было скорее враждебным, чувствовал он. Во что выльется?
– Разреши, я скажу, князь!
Все оглянулись на голос. «Волхв… Волхв Ярега пришел… Давно не было», – прошелестело в толпе. А волхв уже выходил вперед, в центр круга, легко ступая босыми ногами. Холщовая рубаха почти до пят, расшитая волшебными знаками, затейливо плетенный ремешок оберега на голове да узорчатый посох в руке – вот и все одеяние. Перед ним уважительно расступались.
С первого взгляда на волхва было непонятно – стар он или еще не очень. Борода и волосы белые как мука, а лицо почти без морщин. И глаза смотрят молодо, с веселым прищуром. У волхвов – так, ни возраст не поймешь, ни мысли их.
Любеня отметил про себя – Асконь явно не обрадовался этому появлению, да и князь поморщился чуть заметно. Понятно, и у князей нет над волхвами власти. Особые люди. Вещие.
– Долго здравствовать тебе, князь! И тебе, люд честной! И тебе, полич-гость… Сын Сельги Видящей, – вдруг добавил Ярега. Любене даже показалось – подмигнул чуть заметно. Уж точно – глянул внимательно, словно стараясь запомнить.
– Услышал я, спор тут у вас, дай, думаю, тоже скажу свое слово. Разрешишь, князь Вадьим? – спросил волхв.
