Море набегало на берег, монотонно шуршало волнами, без конца облизывало кромку гальки, как собака, что никак не расстанется с дочиста обглоданной костью. Стемнело, но ночь все равно не освежала. Тепло, даже жарко. Любеня, пошатываясь, зашел по колено в воду, долго плескал в лицо, разгоряченное выпитым. Набегавшие волны тут же начали с ним заигрывать, тянули из-под подошв мелкие камешки, насмешливо плевались пеной.
Он подумал: надо бы сказать что-то доброе божеству здешнего моря, Понта Евксинского, по-ромейски. Только ничего в голову не приходило, кроме обычного – спасибо тебе. А кому? Северными морями правит подводный великан Эгир, что варит в огромном котле крепкие бури, в полноводных реках его родных земель хозяйничает Водяной Дед, своенравный и непредсказуемый. А здесь кто хозяин?
Кто-то другой, наверное. Как все здесь, в южных краях, другое. Ночь – темнее, вода – теплее, краски – ярче, а небо – выше. Пришло вдруг в голову: здешний бог без того один, а еще и забрался так высоко, что людские просьбы и жалобы наверняка не слышно. Надо полагать, поэтому ромеи и строят ему такие высокие и красивые храмы. Хоть так привлечь внимание божества. Докричаться…
Чудно, конечно! Будто на золоченые купола их православный бог охотнее и чаще обращает внимание, чем на черепичные крыши. А разве это по-божески – судить по богатству, не заглядывая в суть? Что-то напутали ромеи со своим богом, неторопливо думал Любеня. И сам он, рассуждая об этом, тоже запутался…
Отплевываясь от воды, соленой до горечи, он вышел на берег. Попробовал сесть на валун, но промахнулся неожиданно, тяжело шмякнулся задом на хрустящую гальку. Галька теплая, нагрелась за день.
Лицо высохло почти сразу, будто и не умывался. Нет прохлады в этом пахучем, сладком как брага воздухе.
– Брат Сьевнар, где ты там? – послышался голос Косильщика.
– Здесь. Сижу.
– Сидишь? Надо же… Я думал, это называется лежать.
Любеня вместо ответа звучно икнул.
– Вот видишь, правду говорю, – сказал, приближаясь, Гуннар. Он тоже шел не тверже, чем челнок на боковой волне. – Макнуться, что ли, чтоб в голове не шумело…
– Не поможет, я пробовал. Вода как парное молоко.
– Да, теплое море…
Любеня опять икнул. Вспоминает кто-то? Мать… Или – Алекса… Ждет…
– Пусть мне никогда не взяться за рукоять меча, это сладкое вино ромеев не слабее самого крепкого пива, хотя по вкусу не скажешь, – Косильщик шумно опустился рядом с ним. Глянул искоса, шутливо толкнул в плечо: – А ты что тоскуешь на берегу, распугивая икотой рыб? Перепил, поди?
– Провалиться мне в пасть великанши Хель – перепил и сам не заметил!
– Вот и я о том же – хорошее вино… Многих доблестных братьев сегодня придется оттаскивать от стола за ноги…
Любеня усмехнулся. Дружинники не привыкли стесняться где бы то ни было, они и за столом у ксаря ромеев пили и ели, как во время обычного пира в Миствельде. Жаркое, дичь и разные хитрые ромейские кушанья словно в колодец кидали, а вино лилось водопадом. Греческие военачальники от изумления на такую прожорливость выкатывали глаза.
Пусть знают.
– Базилевс говорил со мной, – вдруг сказал Косильщик уже другим голосом, собранным и почти трезвым.
Полич тоже внутренне подобрался, с силой сжал ладонью лицо, прогоняя плавающий в голове шум.
– О чем?
– О чем… Так сразу и не расскажешь… Говорил о том, что его подданные тупы и невежественны и, хуже того, лживы и лицемерны. Что полководцы продажны, солдаты не думают ни о чем, кроме вина и девок, чины гражданской администрации воруют все, до чего могут дотянуться, а простонародье готово жрать собственные испражнения, лишь бы не платить налоги…
– Вижу, базилевс знает и любит свой народ.
– Похоже на то, клянусь мечом Тюра-искусника… Как и народ его, видимо… Еще базилевс говорил, что не верит никому, что окружен предателями со всех сторон, а болгары-союзники заинтересованы лишь в наживе. Что, ложась спать, не знает, проснется ли следующим утром… Не поверишь, брат, признавался в собственных страхах, словно он не хозяин на своих землях, не мужчина и воин, а малец, впервые прицепивший на пояс деревянный меч.
– Почему тебе?
– Вот и я об этом! Базилевс говорил: дружина фиордов должна стать его гвардией, стеной щитов и мечей вокруг его священной особы. Говорил, что надеется на нас, потому что знает – воины севера верны своим клятвам… Долго выспрашивал меня, действительно ли верны.
– А ты?
– Я подтвердил.
– А он?
– Снова начал выспрашивать. Я сделал вид, что обижаюсь, мол, такие вопросы – как недоверие. У воина братства только одно слово, если он дал его, назад уже не берет. Это ему понравилось.
– Не слишком ли много он говорил? – Полич опять помял немеющее от выпитого лицо. – Знаешь, что я думаю, брат?
– Сдается мне, ты сейчас расскажешь об этом.
– Думаю, плохо ему живется. Путано все у ромеев… Оставив простоту честности ради своей политики, они сами увязли в ней, как мухи в паутине.
– Ты у нас известный мыслитель, скальд Сьевнар, – добродушно усмехнулся Гуннар.
