«Да только чтобы увидеть этот момент, — подумал довольный Вогез, — стоило жить. Вот был бы класс. Надо как-нибудь поехать в Ташкент, собрать в ресторане всех бывших школьных товарищей, посидеть с ними, заодно и узнать, кто кем стал, как сложилась жизнь, может, и помочь. Кому нужно будет, помогу. Вот решу сейчас с иконой, обязательно так поступлю. Стоит, несомненно. От этой мысли ему стало до глубины души приятно и даже как-то чересчур радостно на душе. Тем более, рассказывают, что жизнь в Узбекистане остановилась еще лет десять назад. Многие выехали за рубеж: кто в Америку, кто в Израиль, кто в Германию. А что делать, работы не стало… Те, кто остался, небось бедствуют, живут всего на несколько долларов в месяц. Поймут наконец-то, кто такой Вогез и что может значить в их жизни близкое знакомство с ним».
Он даже вспомнил, как исключительно из зависти к прошлому и даже из непонятно почему обуявшей его злости, вернувшись после первой отсидки, когда его школьные товарищи все до одного учились в институтах, он пригласил случайно встретившуюся ему как-то на улице Инку Басманову поехать с ним отдохнуть на Ташкентское море. Она спокойно согласилась. К этому моменту дочка директрисы вокзального ресторана училась на втором курсе музфака пединститута, у нее были свои «Жигули», своя, хорошо отделанная и модно обставленная квартира, в которой она жила одна с домработницей, и много еще такого, о чем Вогез и не мечтал тогда. Зато у него были деньги, с которыми в отличие от нее он расставался легко и без всякого сожаления, что для Инки было просто недосягаемо.
Поехали они на следующий день рано утром, по прохладе, на Инкином белом «Жигуле». Взяли с собой бутербродов, зелени, пару бутылок коньяка. Тормознули подальше от всех купающихся, на довольно пустынном берегу илистого водохранилища, называемого почему-то морем. Инка прихватила с собой большую махровую простыню, несколько китайских полотенец, спальный мешок, чуть ли не ящик газировки и много всего другого, пригодившегося на отдыхе. Потом, расстелив простыню на выгоревшей траве возле самой воды, положила на нее развернутую газету, на которую вывалила пакеты с заготовленным провиантом. Аккуратно разложила все на этом столе: поставила картонные стаканчики, насыпала из баночки соли, порезала огурчики, помидоры, положила сваренные вкрутую яйца, несколько кусков черного ноздреватого хлеба с копченой колбасой и конечно же, как он и подозревал, разрезанные пополам и густо намазанные сливочным маслом и красной икрой булочки, которые продавали только в буфетах на городском вокзале. Потом, дав ему в руки трехзвездочную бутылку армянского коньяка, стоившего тогда чуть больше обыкновенной водки с белой головкой, и раскрывающийся нож «Лисичка» с довольно длинным лезвием для того, чтобы он открыл плотно притертую желтую металлическую пробку, стала переодеваться в ярко-желтый купальник, встав для этого босыми ногами на расстеленный спальник. Вогеза Инка не стеснялась совсем. Глядя на него, она сбросила свою летнюю сатиновую кофточку, потом сняла юбку, а потом и все остальное. В таком виде — только две черешенки на веточке из купленного по дороге ведра повесила для форсу на правое ухо, — осторожно ступая ногами по колючей траве, подошла поближе к возившемуся с бутылкой Вогезу.
— Давай, наливай! — почти приказным тоном сказала она.
Тот быстро вытащил пластмассовую пробку из бутылки зубами и бережно наполнил по полстаканчика шоколадной жидкостью. Инка, стоя в таком виде перед столом, одним махом опрокинула коньяк, потом протянула руку к булочке с икрой, с превеликим удовольствием закусила и так же осторожно пошла надевать свой купальник.
Вогез оглянулся по сторонам с явным испугом. Местность была абсолютно голой. Только выжженная колючая трава на глинистом берегу водоема и Инка в чем мать родила. Выглядела она довольно пикантно. Невысокая, метр с кепкой, беленькая, русоволосая, нос картошкой, груди, как маленькие налитые соком дыни «кандаляшки», с набухшими розовыми сосками. На фоне этого азиатского пейзажа под палящими лучами солнца она смотрелась как на картине выдающегося художника, обожающего пышные формы. Причем, что удивительно, ее абсолютно не смущало отсутствие какой-либо растительности на этом диком пляже. Он же волновался безмерно не только из-за ее чересчур смелого вида, но и возможности появления здесь кого-нибудь из тех многочисленных отдыхающих метрах в пятистах отсюда людей. К тому же его, глядя на школьную знакомую, безобразно мучила похоть, которую преодолеть в себе он просто был не в силах.