— Ну и шустрая старушенция, можно подумать, что она своими руками совершила убийство — слишком много знает, а?
Тут зазвонил телефон. В телефонном звонке есть что-то до странности одушевленное. На этот раз он звонил отчаянно, с какой-то мрачной, трагической настойчивостью.
Я подошел и взял трубку.
— Викарий слушает, — сказал я. — Кто это?
Странный, сдавленный и визгливо-истерический голос раздался в трубке:
—
— Алло, — сказал я. — Алло! Послушайте, вы меня разъединили. С какого номера мне звонили?
Тягучий голос ответил, что не знает. И лениво добавил, что просит извинить за беспокойство.
Я положил трубку и обернулся к Мельчетту.
— Вы как-то сказали, что рехнетесь, если еще кто-нибудь признается в убийстве?
— Ну и что?
— Да вот еще кто-то хочет покаяться. А коммутатор нас разъединил.
Мельчетт бросился к телефону и схватил трубку.
— Я им сейчас кое-что скажу!
— Скажите, — согласился я. — Возможно, это на них подействует. Желаю удачи. А я ухожу. Мне кажется, я узнал этот голос.
Я быстро шел по деревенской улице. Было одиннадцать часов, в воскресный вечер в это время деревня Сент Мэри Мид словно вымерла. Однако, увидев свет в окне второго этажа в одном из домов, я понял, что Хоуз еще не ложился, и решил зайти. Я остановился и позвонил в дверь.
Долгое время никто не открывал, наконец домоправительница Хоуза, миссис Сэдлер, медленно и с трудом отодвинула два засова, сняла цепь и повернула ключ в дверях, после чего подозрительно выглянула в щелку.
— Да это викарий! — удивленно воскликнула она.
— Добрый вечер, — сказал я. — Я хотел повидать мистера Хоуза. Я увидел в окне свет, должно быть, он еще не спит.
— Может, и не спит. Я к нему не заходила, только ужин подала. Вечер у него выдался тихий — никто не навещал, да и сам он никуда не ходил.
Я кивнул, прошел мимо нее и поднялся по лестнице. У Хоуза и спальня и гостиная на втором этаже.
Я прошел в гостиную. Хоуз лежал на низком кресле-диване. Он спал. Мои шаги его не разбудили. Рядом с ним стояла пустая коробочка из-под порошков и стакан, до половины налитый водой.
На полу, возле его левой ноги, валялся исписанный, смятый в комок лист бумаги. Я поднял его и разгладил. Начал читать:
Я дочитал письмо до конца, невольно вскрикнул и спрятал его в карман. Потом склонился над Хоузом, вглядываясь в его лицо.
Затем я протянул руку к телефону, стоявшему у него под рукой, и назвал свой номер. Мельчетт, как видно, все еще пытался выяснить, откуда был тот звонок, — телефон был занят. Я попросил соединить меня, как только он освободится, и положил трубку.
Я сунул руку в карман — хотел еще раз посмотреть на письмо. Вместе с ним из кармана выпало другое письмо — то, что я вынул из почтового ящика и позабыл прочесть.
Почерк на нем был до отвращения знакомый. Тот самый почерк, которым было написано анонимное письмо, подброшенное сегодня днем.
Я вскрыл письмо.
Я прочел его, перечитал, но не смог осмыслить его содержание.
Я начал читать в третий раз, когда зазвонил телефон. Словно во сне я взял трубку и сказал: «Алло?»
— Алло!
— Это вы, Мельчетт?
— Я, а вы-то где? Я проследил, откуда звонили. Номер…
— Я знаю номер.
— А! Отлично. Вы оттуда говорите?
— Да.
— Что там насчет признания?
— Я его получил.
— Вы что, поймали убийцу?
Я пережил сильнейшее искушение в жизни. Я посмотрел на Хоуза. Посмотрел на измятое письмо. Бросил взгляд на каракули анонимки. Потом на пустую аптечную коробочку с фамилией Херувим на крышке. И вспомнил одну случайную беседу.
Я сделал титаническое усилие.
— Я, я не знаю, — сказал я. — Будет лучше, если вы сами придете.
И дал ему адрес.
Потом сел в кресло напротив кресла Хоуза и стал думать.
На все размышления у меня было ровно две минуты.
Через две минуты Мельчетт будет здесь.
Я взял анонимное письмо и перечитал его в третий раз.
Потом закрыл глаза и задумался…
Сколько я так просидел — не заметил, — должно быть, прошло всего несколько минут. Но мне показалось, что миновала целая вечность, когда я услышал скрип двери, обернулся и увидел входящего в комнату Мельчетта.
Он пристально вгляделся в спящего Хоуза, потом обратился ко мне:
— Что тут происходит, Клемент? В чем дело?
Я взял одно из двух писем, которые держал в руке, и дал ему.
Он прочел его вслух, приглушив голос.
