Потом тот первый говорит: «Пускай девка с нами пойдет». Второй его отговаривает: «Ну зачем мы будем за собой ее таскать? Зачем она нам нужна? Эти найдут — все равно отнимут ее у нас». — «Нет, пусть она пойдет с нами». Я говорю: «Но вы же мне сказали спрятаться!» — и начала плакать.
Они ушли, а я говорю Анюте: «Я уже не могу, я спрятаться хочу». А куда прятаться? Мы в шифоньер сели. Слышим — двери открывают, идут. Анюта говорит: «Все, деваться нам некуда». А они во дворе стреляют из автомата, кричат: «Суки, выходите!» Когда они рожок разрядили, я думаю — ну все, я больше мать не увижу, никого не увижу. Вот тут и я начала плакать.
Как нас пронесло — я не знаю, но они ушли. Мы остались живыми.
Мой дом подожгли, мы часа три его тушили. Хорошо, что пламя до сена не дошло, — тогда бы дом сгорел полностью.
Мы стали собирать трупы. Там лужи крови стояли. В одного человека они целый рожок разрядили.
Потом они 6–7 февраля приезжали к Мусаевым, грабили — хозяев ставили к стенке, загружали вещи и уезжали. Это были те же самые, которые убивали, — тот же «Урал» заезжал».
Показания Макки Джамалдаевой, проживающей по адресу: улица Цимлянская, дом № 37
«…5 февраля сказали, что идут на проверку паспортов. Мы все из подвала вышли, находились в доме — ждали проверку. Потом стрельба началась, сильная стрельба. Мы, конечно, испугались. Нам было очень трудно. Выходить боялись. Нам сказали не выходить, поэтому мы сидели дома. И когда эта проверка подходила ближе и была стрельба, нам было трудно — мы не знали, что там делается. Стрельба подходила ближе к соседям, у соседей был шум, крик, каждый уговаривал, просил солдат: «Не убивайте, ребята!» Не было никакой возможности им помочь. Когда к нам зашли — нам тоже помочь некому было.
