— Не нравится мне это, — бормочет Уэлдрейк. — Хаос всегда был мне не по нутру, хотя критики никогда в это не верили. Меня учили, что существуют некие всеобщие законы, коим подчиняется все сущее. Но теперь я понимаю, что законов этих куда меньше, да и они могут меняться по прихоти Высших Сил, и эта мысль тревожит меня.
— Отца это тоже тревожило, — отозвалась Черион. — Он всегда мечтал жить в мире и спокойствии. Но ему не позволили даже этого. Хаос лишил его брата, жены и сестры. Что касается меня, я смирилась с неизбежным. Я сознаю, что живу в множественной вселенной. Меня учили, что она подчиняется великой и нерушимой логике, у нее свои пути и меры — но в то же время она столь необъятна, столь разнообразна и многолика, что порой кажется, будто правит ею слепой Случай. А значит, жизнь моя подвластна, увы, не постоянству, обещанному Законом, но прихотям Хаоса.
— Как вы пессимистичны, моя любезная госпожа. — Уэлдрейк бы огорчен до глубины души. — Но не лучше ли считать, что в существовании нашем все же есть логика и смысл?
— Поймите меня правильно, мастер Уэлдрейк. — Девушка ласково тронула его за руку. — Я эту логику приняла — но это логика силы и завоеваний…
— Так же думали и мои предки, — заметил Эльрик негромко. — Они воспринимали вселенную как игру случайностей и создали философию, призванную упорядочить то, что видели перед собой. Им казалось, раз уж их мир во власти непостоянных Высших Владык, то нужно добиться как можно большей власти — стать наравне хотя бы с младшими божествами. Стать сильными, чтобы заставить Хаос считаться с ними. Ну и что дала им эта сила? Куда меньше, полагаю, чем добился ваш отец…
— Папа глупец, — отрезала Черион, положив тем самым конец разговору. Она отвернулась и принялась почесывать ящеру спину, не сводя задумчивого взора с горизонта, где появились темные хребты островов — последняя преграда, если верить ульшинирцам, отделявшая обитаемый мир от необитаемого.
До путешественников донесся рокот прибоя, бурлившего у подножия черных вулканических скал.
— Я недоволен, хозяйка. Я голоден. — Ящер посмотрел на Черион в упор, и Уэлдрейк вдруг осознал, что у него есть соперник. Подобного смешения эмоций — смеха, ревности и глубокого ужаса одновременно — ему еще испытывать не доводилось.
Эльрик также заметил, с каким выражением смотрела тварь на Черион, и нахмурил брови. Тревожное предчувствие шевельнулось в душе, но оно было слишком расплывчатым. Со временем, он знал, чувство созреет, проникнет в сознание, будет облечено в слова. А пока он улыбнулся, наблюдая за смятением Уэлдрейка.
— Не бойтесь, дружище. Пусть вам не достает красоты и очарования этого удивительного создания, но умом вы явно его превосходите.
— Вы правы, сударь. — Поэт смеялся сам над собой. — Хотя ум в любовной игре зачастую мало что значит! Но пока не придумано стихотворной формы, чтобы передать такую историю — как человек соперничал с рептилией из-за красавицы! О, какая сердечная боль! О, неуверенность! О, сладкое безумие!
Внезапно он запнулся, поймав устремленный на него взгляд чудища, которое, казалось, ловило каждое его слово.
Затем оно открыло пасть и с расстановкой проговорило:
— Ты не получишь мое яйцо…
— Совершенно верно, сударь. Именно об этом я и толковал моему другу. С преувеличенно изысканным поклоном, поразившим Эльрика, Уэлдрейк отправился на корму, где у него, похоже, вдруг нашлись срочные дела.
Из вороньего гнезда раздался крик впередсмотрящего, и Гейнор — который все это время взирал вдаль, стоя совершенно недвижимо, точно душа оставила его, — вдруг пробудился к жизни.
— Что? Ах, да. Штурман. Приведите штурмана. И вот с правого борта нижней палубы поднимается седоволосый человек, чья кожа иссечена дождем и ветром, но давно не знала солнца, чьи глаза взирают на свет с болью и одновременно с радостью. Он растирает запястья, на которых еще видны рубцы от веревки. Он втягивает соленый воздух и улыбается, как будто вспоминает о чем-то.
— Штурман. Теперь ты можешь заслужить свободу, — говорит ему Гейнор, указывая на мерно вздымающийся и опускающийся нос судна, которое набирает ход, подгоняемое ветром, и несется прямо на скалистые острова, что торчат впереди, точно черные гнилые зубы в оскаленной пасти океана.
— Да, могу убить нас всех и забрать с собой в Преисподнюю, — отзывается тот небрежно. На вид ему лет сорок пять. Волосы и борода у него клочковатые, с проседью, взгляд серо-зеленых глаз странно пронизывающий, и он щурится, хотя солнце осталось у него за спиной; в каждом движении сквозит наслаждение вновь обретенной свободой. Не обращая внимания на гигантского ящера, точно видит таких красавцев каждый день, он огибает клетку и подходит к Гейнору.
— Лучше бы вам выбрать парус, как только сможете! — Штурман силится перекричать поднявшийся ветер. — Или разверните галеру и попробуйте зайти еще раз. Еще немного — и нас выбросит на скалы!
