Второй раз за связь с Петрашевским. Сослан в Сибирь. Отсюда он вывез ценные материалы для своих великих криминальных романов. Нельзя, конечно, заставлять каждого поэта идти добровольно в тюрьму или в ссылку. Иди, мол, убей поглавнее, и сядешь. Нет. Нельзя насиловать судьбу. Но где, как не в этом смешаном и собранном заново по каким-то неведомым провиденциальным законам может поэт получить правду в самом ее открытом, доступном виде? <Правду> о жизни (ту самую, помните: то я — Пушкин, то Пушкин — я), об искусстве, <о судьбе>. Но нельзя насиловать судьбу. Каждому дано то, что должно быть дадено. <Нрзб.> только то, что тебе дадено, а не вырвано, похищено, посмотрено, только осмысленно и откровенно. Насилие над судьбой не открывает завесу, наоборот — <накидывает> новую: на глаза, самую опасную из всех завес, так как давит она на глазное яблоко и расцвечивается всякими иллюзорными цветами.
Третий раз судился за связь с иностранной разведкой. Приговорен к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор приведен в исполнение в июне 1937 года. Как же мне теперь продолжить свой рассказ? Что же мне сказать после всего этого? Что придет сейчас на ум? Сам не знаю. И всегда так — что бы я ни делал: <рисовал>, лепил, писал — никогда я не знаю, что получится. Вернее, знаю, но делается совсем не то. Вот и сейчас я должен был рассказать одну веселую историю из времен моего студенчества. А получается все наоборот.
Этот сон мне снился самому. То я вам рассказывал сон Бориса Константиновича Орлова. Он скульптор, очень интересный. А этот сон снился мне. Стою я вроде в <нрзб.> на выходе из леса, прямо у дороги какой-то. А дорога от этого места вниз <уходит>, в большой провал, так что впечатление обрыва, края пропасти. И <даже> видна деревушка — домики маленькие-маленькие и прозрачный итальянский <воздух> И вдруг сзади, из гущи леса, прямо на дорогу, на маленький <крюк> дороги перед пропастью, выбегает бык. Страшный — и не бык, и не лев, <нрзб.>, а черт-те что — чудище, Холли Лох прямо. И смотрит на меня. <И не> передо мной, и не за меня, а точно на меня, даже вернее — в меня, ни чуточки <нрзб.>, даже больше, чем бывает обычно. И я смотрю на него и, как ни стараюсь, не могу увидеть ничего, кроме морды. А морда его вся в толстых округлых складках толстой дерматиновой кожей. И два огромных стеклянных глаза. Временами <нагибает> бык голову и вынюхивает что-то с шумом — мои ли запахи, дальние ли… Вдруг он подскакивает сразу на четырех негнущихся ногах (не гнутся они от своей толщины, так как отлиты словно целиком, без всяких там суставов и разных членений). Подскакивает он, как гигантский козлик, в воздухе же разворачивается и, не успев даже как следует опуститься на землю, бросается вниз по дороге в обрыв. Он уносится так быстро, что за ним идет не то гудение, не то жужжание, и деревья раскачиваются, как перед грозой. Затем я вижу быка уже <у самой> деревушки. А она, хоть и далеко, но видна вся до мельчайших подробностей, до стереоскопической рези в глазах. И вижу: забегали там люди — так беспорядочно, так суматошно, обреченно. Бык подлетает к первому домику и — шасть его рогами. И хоть находится все это далеко, и дома маленькие, и бык тоже маленький, но присутствует в быке (в отличие от просто маленьких домиков), присутствует в нем рядом с его видимым дальним размером и его огромный умопостигаемый размер. Так что он сразу и маленький, и большой, огромный рядом с домишками. И несется оттуда, снизу, такой же умопостигаемый, несоразмерный с расстоянием, рев, шум, топот, грохот и рык. А первый домик, поддетый рогами, медленно взлетает вверх, поблескивая окошками. В самой высокой точке разлетается он на бревнышки, и сыпятся из него всякие маленькие и блестящие, как монетки, вещички. Затем бык бросается на противоположную сторону деревенской улицы, к соседнему дому, затем к третьему — и так зигзагами вдоль всей деревни. И пока он подбрасывает следующие домики, предыдущие все висят в воздухе и поблескивают, как первомайский салют. А бык все удаляется и удаляется. И опять (странное дело) — чем дальше он убегает, тем становится все меньше, почти превращается в точку, но этот самый проклятый умопостигаемый размер его все время возрастает и достигает чудовищных, неземных, почти облакообразных пределов. А куда же люди подевались? Я всматриваюсь и не могу их нигде обнаружить. Ну, вы, понятно, скажете: все это сон и сущий бред. Каждый <нрзб.> с три короба подобных снов нагородит. Но ведь есть сон и сон. Есть сон просто, когда спишь, а есть сон непростой, когда тоже спишь, но как и не спишь, <а вернее,> спишь именно для сна. Это, как и болезнь — кому она дается, чтобы <болеть>, а кому — чтобы выздороветь.
