А к тому, что будучи, в основном, по основной профсоюзной, приписке, поэтом, и будучи поэтом нынешнего времени и нынешней культуры, я, вроде бы, должен был ощутить некое облегчение и удовлетворение, даже торжество некое, совпав онтологически-положенной краткостью поэтических жестов, проявлений и текстов с основной тенденцией нашего времени, как мы ее определили, вернее, волюнтаристски положили. Ну, если не принимать во внимание всеобщий упадок интереса именно к поэзии (что несколько уравнивает традиционное романное существование, падение интереса к которому тоже заметно, но не в такой степени). То есть я должен был бы торжествовать в идее. Но тут мною неожиданно и овладела страсть к неким продолжительным, растянутым во времени жестам. До такой степени овладела, что воспаленному сознанию стали мерещиться неведомые и неоглядные проекты длиной в жизнь. Я стал обдумывать, каким бы образом это могло явиться в пространстве поэзии, от начала отринув такой монструозный (а в наше время уже и вдвойне монструозный!) способ решения проблемы, как жанр поэмы. Простим их! Я имею в виду всех, в прошлые времена писавших столь неподъемные опусы. В их времена это что-то значили, решало какие-то актуальные и болезненные проблемы их культуры. В наши дни они просто неподъемны, разве только в исторически-архивно-ознакомительных целях. Возможно я усугубляю ситуацию. Возможно. Даже, наверняка. Прости меня, Господь и снисходительный читатель за столь кощунственные и культурно-невменяемые, да и просто глупые заявления! Ну да, мы просто глупы. А что, нельзя? Можно? Нельзя? Но ведь мы это совсем даже не от наивной глупости, а от идеологической и теоретической, что, конечно, не более простительно, но хотя бы, в какой-то мере, объяснимо и понятно. Постулируй мы иную идею, и отношение наше к данному предмету и жанру было бы иным. Понимаю, что на треть, ну, на четверть оправдавшись в одном, я рушусь в бескрайние пучины так сказать, цинизма. А что делать? Куда ни ступи в этом мире — везде виноват! Надо просто смириться с этим и следовать уж чему-то одному, если не до конца (поскольку следовать до конца никому и ни в чем, в принципе, в это изменяющемся мире просто невозможно и непозволительно), то хотя бы на какое-то обозримое для возможности вынесения какого-никакого определенного суждения и самосуждения расстояние.
Вернемся к делу. Так вот, обуяла мена страсть к некому долгому деланию и существованию в длительности его произведения. И стал я думать, как явить это на пределах поэзии — наиболее знакомого и подспудного мне рода художественной деятельности. И, как мне кажется, достаточно удачным ответом на этот вопрос стали мои, так называемые, Грамматики. Конечно, ответом чисто моим и вряд ли имеющим разрешающую силу в пределах чужой поэтической практики. Тем более, что они несут слишком маркированные черты моего стиля и способа апроприации действительности, чтобы в чистоте быть использованными кем-либо другим. Они сразу будут опознаваться как мои. Ну может быть, возможны какие-либо вольные вариации. Либо уж совсем — но это уж и вовсе иное дело, я это даже приветствую и с интересом ожидаю! — какие-либо деконструирующие и препарирующие игры как с самим жанром, так и с моей художественной практикой вообще. Это даже польстило бы мне — вот, читают, за актуальное держат, работают как с поддающимся работе материалом! Прекрасно! Но оставим мечты. Вернемся к действительности и моей прямой убогой практике. Пусть она будет не ответом на будоражащие вопросы, но примером честной
и трудолюбивой попытки найти хоть какие-никакие ответы, а может, и только поставить вопросы — что тоже результат.
