Всю сознательную часть своего творческого пути я посвятил облегчению тяжкого и неблагодарного труда работников сферы стихотворства. С первых же опытов в этой области, еще не осознавая до конца своей миссии и часто идя на поводу у господствующей традиции элитарствующих «духовников», я старался доказать и на собственном примере показать, что стихосочинительством может заняться любой, что стихосочинительство — это работа языка через простых и многочисленных его представителей, а сложности метрические, ритмические и метафорические суть не что иное, как сословные барьеры, отделяющие простого стихотворного человека от возможности перехода из холопства в другие сословия. Все дворянствующие (в смысле — поэтичествующие) поэты, по мере их появления на веточках генеалогического древа русской поэзии, стремились как можно больше изощрить и усложнить приемные правила вступления в свой цех. Только человек привыкнет к классической поэзии, как — бах! — символизм; только привыкнет к символизму, как — бах! — Пастернак и Мандельштам. Это, по крайней мере, не справедливо. Но я пошел иным путем. По причине ли природной неспособности к тонкости духовной нюансировки или по безуспешности попыток попасть в классический стиль, но я встал на сторону простого стихотворного народа. Как показывает опыт, наибольшую сложность для простолюдина стиха, не имеющего достаточного времени (по причине занятости по месту и времени основной работы) либо чего-то другого, представляют размер и рифма.
Давно уже некоторые фрондирующие своей близостью к непоэтической народной массе поэты начали писать с утерей регулярного поэтического размера и рифмы. Но простому народу стало еще тяжелее. Ведь в этом случае при отсутствии единых признаков, обозначающих данный предмет как кусок поэзии, причастность его к поэзии приходится доказывать иными, трудноопределяемыми и не всегда ясными простому человеку способами, что отнимает у него много времени и душевных сил, порождая за его спиной тайный сговор так называемых профессионалов.
