— В прошлом году я о тебе умолчал, — сказал Михайлов, — некстати это было, как раз с ночлегом твоим очередной скандал… Да и сам Моисей Аронович выглядел тогда ужасно, жил где-то временно, чуть ли не в общежитии… Сейчас он получил квартиру, комнату, это в центре. — Знаю, — сказал я, — знаю, где Мало-Подвальная.
— Передай ему привет, — сказал Михайлов. — Мы давно не виделись, впрочем, я по телефону…
Михайлов был чрезвычайно беспокоен, и это также было для него необычайно. Уже на улице меня догнала Вероника Онисимовна.
— Вы уже уходите? — спросила она.
— Да, — ответил я, — дел по горло.
— Я специально ходила узнавать у нашего юриста… Вы должны добиваться квартиры… Вам должны вернуть мебель… Ничего им не дарите…
— Спасибо, мне все это известно…
— Ну, поздравляю вас еще раз… Видно, Бог есть, раз он помог сироте.
— Спасибо, — сказал я.
Я был тронут искренностью переживаний за меня этой женщины, хоть немного и покороблен «сиротой», ибо такой ракурс делал меня слабым и не по-мужски зависимым в представлении Вероники Онисимовны, что было несправедливо и не соответствовало моему мужскому действию, когда я крепко взял ее руку и по-мужски поцеловал. Поэтому я решительно повернулся, чтоб не утратить нужной мне душевной твердости, и, вновь взяв ее крепко за руку, поцеловал полное ее предплечье у локтя. На этот раз она вовсе растерялась, я же, довольный собой, улыбнулся ей ободряюще и пошел своей новой, становящейся привычной походкой, а именно широко шагая и сильно выпрямившись…
Пошел я на улицу, где находился третий из адресов, данных мне в военной прокуратуре Верой Петровной. Улицу я знал хорошо, а мимо Комитета государственной безопасности проходил частенько, ибо располагался он неподалеку от бывшего монастырского здания, где ныне был газетный архив. Я решил после Комитета государственной безопасности заглянуть туда. Мне интересно было, как поведет себя, встретившись с Нелей, не тот бесправный Цвибышев, а сын генерала Цвибышева.
Комитет государственной безопасности находился в двух зданиях, стоящих друг против друга через дорогу. Улица, на которой он находился, мне нравилась, пожалуй, более других в городе. Почти не пострадавшая в войну, сплошь уставленная редкими старыми домами, с булы-жной мостовой, среди которой поблескивала трамвайная колея, и двумя зелеными шеренгами каштанов на тротуарах с обеих сторон улицы. Одно из зданий Комитета государственной безопасности было в четыре этажа, второе более приземистое одноэтажное, очевидно подсобное. Там и находилось бюро пропусков. Я вошел. Как водится, здесь также было окошко и сидел сержант. Я протянул ему высписку из военной прокуратуры о том, что дело о реабилитации моего отца находится на рассмотрении.
— Ждите, — сказал мне сержант, — к вам выйдут.
В приемной бюро пропусков стояло несколько столов и чернильницы с ручками, как на почте. По стенам развешены были образцы анкет для отъезжающих за границу как в соцстраны, так и в капиталистические. Это было новшество, которое тогда еще широкою распространения не получило, а оформление происходило непосредственно в Комитете государственной безопасности. И действительно, несколько человек, находящихся в приемной, по виду сытых и состоятельных, занимались оформлением, читали образцы, заполняли анкеты и часто о том о сем справлялись у дежурного сержанта. Я сел на стул и приготовился ждать, но уже минут через десять в приемную вошел невысокий мужчина в потертом пиджаке с зачесанными назад волосами. Я не обратил на него внимания, ожидая должностное лицо в форме. Он же сразу узнал меня и подошел ко мне, хоть в приемной находилось еще человек шесть-семь.
— Цвибышев? — спросил он негромко.
— Да, — ответил я, удивленно подняв на него глаза.
— Пойдемте со мной.
Я встал, и мы вышли в коридор. Тут же в коридоре, у приемной бюро пропусков, находи-лась еще одна дверь, и сотрудник открыл ее своим ключом. Мы вошли в маленькую комнатуш-ку, где ничего не было, кроме канцелярского стола и трех стульев. Уселись. Сотрудник вынул какую-то старую бумагу.
— Значит, ваш старый адрес: улица Новая, дом восемь, квартира сорок четыре, так?
— Да, — сказал я, — мы жили по улице Новая… Дом сохранился?
— Это надо проверить, — сказал сотрудник КГБ, — значит, у нас указаны члены семьи арестованного… Анна Эдмундовна Цвибышева двадцати девяти лет и сын Григорий трех лет, это вы?
— Да, — ответил я.
— Тут странность, — сказал сотрудник, — обычно арестовывали вместе с мужем жену… Конечно, это безобразие и беззаконие, — добавил он, — но вот ваша мать арестована не была… Почему это так, не пойму… Она жива?
— Нет, она умерла.
— Действительно трагедия, — сказал сотрудник госбезопасности, — но у вас еще вся жизнь впереди. Напишите заявление о розыске конфискованного имущества…
Он открыл ящик канцелярского стола и подал мне лист бумаги. Я заполнил свое второе за этот день заявление: «Прошу вернуть либо компенсировать стоимость имущества, незаконно конфискованного кровавыми сталинскими палачами» и т. д.
Сердце мое билось сильными толчками.
