— А работка у них, если ты забыла, — продолжал я, — только в том и заключается, как бы получше выслужиться. И перед кем же они выслуживаются? Именно, пред теми людьми, которые сейчас почему-то очень недовольны нашими с тобой взаимоотношениями, да настолько недовольны, что аж с удовольствие пустят кого-нибудь из нас под тесак того огромного парня с красным капюшоном на голове… А, точно, ты-то его не видела, оттого, наверное, и не понимаешь, всю неприятность процедуры, называемой обрядом очищения. — съязвил я, подумав, что черный юмор в данной ситуации вполне сгодится для вразумления. — Спроси тогда у меня. Мне доводилось лицезреть…
— Да перестань ты! — не без небольшой доли презрительности в тоне произнесла Ева. — Уши мои уже устали слушать, как ты, будто совсем не мужчина, жалуешься на тягости свои. Надоело! Постоянно только тебе все позволено, а мне стоило лишь разок возразить, как ты начал какие-то нравоучения рассказывать. Вот живу я уже в этих комнатах семь месяцев, и ни черта не происходит. Скучаю до невозможности, но молчу, а ты будто и не догадываешься, что тошно мне! Ходишь рядом, говоришь о любви, да ничего не делаешь. Человек так должен жить по-твоему? Тем более тот человек, что ребенка твоего носит под сердцем.
— Ева, — в принципе поняв природу давящей на нее тягости, сказал я спокойно, — мне жаль что так, но в моих руках нет силы… Что же ты можешь предложить?
— Да ничего, могу лишь обвинить тебя и все. Ты затащил меня сюда и заставил жить так… Да, ты делаешь меня бесчувственной, а ведь я душу свою отдала тебе, любовью одарила. На такие подарки, кажется, отвечают не менее бесценными вещами. Я бы предпочла счастье. Но его нет, и, судя по всему, ты и не собираешься предоставить его. Что ж мне остается? Дальше гаснуть, и в итоге начать тебя ненавидеть? Неужто не знаешь, что скука и унижение хуже всего прочего влияют на человечность? Отравляют ее и уничтожают в итоге.
— Ева, — жалобно простонал я, чувствуя, как беспощадно она бичует мою душу, выворачивая при этом свою собственную, — остановись…
— Да нет уж, дослушай, любимый мой! — сильно повысив голос, молвила жестокая. — Дослушай и познай, что ты всему виной! Ты забрал у меня жизнь и дал какой-то безобразный сон, пришедший после воздействия наркоза, именуемого любовью… — она начала хныкать и запнулась, хотя было видно, что хотела еще что-то добавить. Я подумал, что плач — это удачный сигнал для того, чтоб обнять Ева, однако первая же попытка заключить ее в свои объятия оказалась неудачной, потому как руки мои были оттолкнуты. Почему-то это сильно разозлило меня, и мне вдруг довелось почувствовать, как в венах моих кровь уподобляется водам горной реки, бурлящей с неистовой силой.
— Я виноват, значит! — закричал я. — В чем же? Знаю — в том, что полюбил тебя. Так получается, если тебе поверить. Хочешь свободы и веселья, раз скукой насытилась? Тогда катись, куда хочешь! Проводить тебя к папочке? Да уж, он встретить тебя ласково, погладит по волосам и скажет «Дай-ка мне посмотреть, что там у тебя», а после раскроит твое тело! Достанет оттуда своего внука, плюнет ему в лицо и вышвырнет в мусорное ведро. Ну а потом, дорогая моя, у тебя появится возможность веселиться хоть все дни напролет, до самой смерти! Или, быть может, к господину Ларватусу хочешь в гости?! Ну этот затравленный зверь со все еще острыми клыками растопырит свои руки, давая тебе знать, что он в жизни не принимал более дорогих гостей! Он потрошить не будет тебя, напротив — бережливым будет чересчур, а потом, как содержимое твоего живота поможет ему стереть в порошок репутацию Марптона, судья, если, конечно, еще захочет, привяжет тебя на цепь и сделает своим домашним живот. Некуда тебе будет податься, раз уж отец оплеван и, быть может, повешен! А со мной тебе слишком скучно… Ну что, провожать тебя?
Мне удалось размазать, как кувалде руку неумелого помощника кузнеца, всю ее прыть. Ей оставалась лишь плакать и что-то тихо причитать. Весь день я не подходил к ней и не заводил разговоров, хотя она пару раз звала меня нежным голосом и, кажется, просила прощения. Мне почему-то захотелось, чтоб душа ее пострадала немного, почувствовав себя брошенной, оттого и беззащитной. Но в конце концов, я не мог более выносить этого печального зрелища, приправляемого стенания, и подошел, дабы завести следующую беседу:
— Ева! — она, расслышав откуда исходит до этого все время не раздававшийся голос, почти сразу же подбежала ко мне и крепко обняла, выражая тем самым, как мне показалось, радость и покорность. Ее действия на некоторое время заставили меня прерваться, но на заминку было потрачено не более нескольких секунд, и я продолжил.
— Нам пора уезжать? Ты готова.
