Слова мои не возымели желанного эффекта, благодаря им мне удалось лишь усугубить стенания девушки. Вот тут я несколько растерялся — что же остается делать? Бросить ее и тем самым сохранить шкуру свою целой? Неплохо, если бы дальше виделось мне что-то, а так… одна лишь забота у меня — Ева и ее положение. Иного мне не дано — помирать от скуки, а потом и от голода придется, и при этом никаких событий, целей, возможностей, да и подыхать мне без нее неинтересно как-то будет. А вот если поймают меня спустя время, когда чадо уже будет полно жизнь, я, сначала погоревав маленько, с гордостью пойду на помост и заявлю всем, что мне-де не стыдно столь убогую судьбу принять за правое и великое дело. У людей же потом все сотни раз переменится, глядишь, и обо мне вспомнят, да и в мученики тоже запишут. Почему бы и нет… Да, похоже, для великого тела моя душа выкована была, раз только такие мысли и посещают меня. Не подвело бы жалкое мясо…
Я бросил попытку вразумить Еву и заставить ее, превозмогая боль, идти дальше. Вместо этого, она почти насильно была оторвана от земли и водружена на мое плечо. Поначалу где-то в глубине мозга зародилась идея — мол, сделать же ей можно из, скажем, рубашки моей пару чехлов на ступни, однако до реализации замысла так и не дошло: и времени немало понадобилось бы, да и не сработало бы, так как ноги сильно изранены; все равно не согласилась бы идти. Она взвизгнула легонько и пару раз ударила ладонями меня в спину, но потом успокоилась и даже что-то сказала, из чего мне удалось разобрать слова «люблю» и «прости». Основываясь на расслышанном я заключил, что возлюбленная моя вполне одобряет такой способ передвижения.
И так мы шли по ночному городу, выбирая в качестве пути и одновременно укрытия малолюдные улицы. Почти весь путь до Шахт был проделан по самым периферийным районам поселения. Данная тактика оказалась выигрышной — ни один полицейский не был встречен, да и обычных людей было почти не видать. Попалась пара проституток, пьяный бродяга и, кажется, все. Вполне возможно, что нас мог видеть кто-то еще, но буду надеяться, что нет — дышится так легче, тем более после всех этих атлетических упражнений.
Попали в мою обитель мы перед самым рассветом. Первым делом я уложил Еву на кровать, а после омыл водой ее ноги. Она стонала помногу, но очень тихо, отчего мне было почему-то приятно. Когда ее ступни наконец были отмыты от крови и грязи, я обнаружил, что не так уж и велико количество порезов и травм. Была сантиметровая рана и две неглубоких ссадины на левой пятке, выше имелось еще несколько повреждений, но они не выглядели хоть сколько-нибудь способными к мало-мальски серьезному испусканию крови. Другая нога пострадала и того меньше. Значит ли это, что Ева симулировала по большей части, или, быть может, я просто несправедлив по отношению к ней?
Время пронеслось и даровало стремительным ходом своим массу изменений. Конечно, они не глобального масштаба, но для того, чтоб заставить меня изумиться, их хватает. Первым из них является беременность Евы. Живот ее за полгода значительно вырос, и теперь он временами стал самопроизвольно сокращаться — так новая жизнь вымащивает себе дорогу в наш мир.
Как ни старался я чисто по-философски глядеть на будущее отцовство, мне все же не удалось сохранить стоическое спокойствие — радость сопутствовала каждому толчку внутри беременной, каждому ее капризу и многому прочему. Неизвестно точно, хорошо или плохо таковое восприятие влияет на родителя, кажется, и наука в смятении, тем более нынешняя. У уродов рождаются уроды, и всем весело, а подумать над тем, стоит ли дальше размножаться, раз всем последующим поколениям грозит одно и тоже — унижение, ну просто никак нельзя. Кто-то ссылается на физиологию и вручает все бразды в ее мерзопакостные руки, а кто-то твердить «в руце Божье все, в том числе и я со своим вечно пустым желудком». Забавно судить об этом, когда сам не понимаешь, зачем тебе нужно это размножение, но при этом оборачиваешься и полным нежности взглядом изучаешь все складки тела обрюхаченного тобою существа. Таков я, таковы все остальные. Но мне-то известно, как оправдываться надо — сейчас, например, скажут мои уста, что дело не в какой-нибудь беременности, а в той, что является предтечей идеального человека! И Иду Буррому выпала честь быть великим отцом. Вот и все, и оплеван будет тот, кто посмеет возразить.
Вторая метаморфоза связана с совсем другой частью моей жизни. Снова Ларватус, только теперь он предстает в ином свете — его обращают в жертву. Политика — безжалостная вещица, и сейчас свой оскал она демонстрирует тому, кто неумело с ней обращался. Судья просчитался, ошибочно оценив мощь противостоящего ему человека. Теперь Марптон заправляет балом, и, надо отметить, он абсолютно беспощаден.
