Оставив чемодан нераспакованным, по весенней слякоти Джон отправился через квадратный школьный двор; он даже не взглянул на красивые кирпичные здания, построенные для Колчестерской академии на средства ее выдающихся выпускников, которым она так много дала. Дорога, указанная Биллом, привела его в маленькую комнату рядом со столовой, отведенную под почтовое отделение. В воздухе стояла странная смесь запахов клея, чернил и дешевых духов; последний исходил от жены привратника, которая исполняла роль начальницы отделения. В комнате было пусто. Джон робко постучал в фанерное окошко под вывеской «МАРКИ» и услышал женский голос:
– Да-да?
– Меня зовут Джон Хантер. Нет ли для меня писем?
– Нет, – без колебаний ответил голос. – Новичок, что ли?
– Да, мэм.
– Подожди, я выделю тебе почтовый ящик. Последовала пауза, после которой морщинистая рука с большим искусственным бриллиантом на пальце выложила на полочку листок бумаги.
– Ящик 135,– сказал голос. – Вот твой кодовый номер.
Джон прочитал: 18–25—02. Он подошел к своему ящику и, набирая нужную комбинацию, попрактиковался, как его отпирать и запирать.
Вернувшись в комнату, он сел за письменный стол и написал письмо. «Дорогая Молли! – писал он. – Я уже в Колчестерской академии. Моего соседа по комнате зовут Билл; кажется, он неплохой парень. Я прилетел сюда из Палм-Ривер, некоторых пассажиров в самолете укачало, а меня нет. Мне нравится летать на самолете, а тебе?»
Было трудно придумать, о чем писать. Джон закусил конец авторучки и, оглядев комнату, решил описать ее. «Стены здесь зеленого цвета, – написал он, – а из окна комнаты хороший вид». Он приклеил на свое послание марку «авиа» и снова направился через двор опустить письмо.
Ответ Молли пришел через четыре дня. «Дорогой Джонни! – писала она. – Похоже, твоя школа такая же, как и моя; стены у нас совершенно такого же цвета. Это чудесно, правда? Хотя, думаю, кормят вас лучше, чем нас. Честно, я не смогла бы существовать здесь, если бы нам не разрешали ходить в аптеку перекусить».
Так и началась их постоянная переписка. Ни Джон, ни Молли в своих письмах о родителях даже не вспоминали. Они писали о еде, кинофильмах, которые смотрели, прочитанных книжках. Смысл букв, сложенных в слова, заключался в самом их существовании, а не в том, что они передавали.
В тот начальный период учебы Джон довольно часто получал весточки от матери. Сильвия присылала короткие бодрые письма о рыбалке во Флориде и о ракушках, которые она начала собирать на побережье для коллекции. «Не исключено, что следующим летом у нас с Кеном будет возможность пожениться», – написала она однажды, как бы невзначай вставив эту фразу в рассказ о планах поехать за границу. На это письмо Джон не ответил. Каждый месяц он прилежно посылал матери открытку; но не более того.
Барт писал нерегулярно, частенько прикладывая чек на небольшую сумму. Обычно его письма состояли из трех-четырех предложений. «Дорогой сын! – написал он как-то. – Надеюсь, с тобой все в порядке, у нас тоже все хорошо». В своих письмах с Пайн-Айленда Барт всегда употреблял местоимения «мы» и «нас», даже когда жил в этом большом доме один. Письма всегда заканчивались словами «Прощай, спешу», словно он вел невероятно деятельный образ жизни.
Проходили дни и недели, и образы Кена, Сильвии и Барта стали меркнуть в сознании Джона; он перестал думать о них так часто. А образ Молли становился все реальнее, в особенности после того, как он получил от нее школьную фотокарточку. На снимке девушка с серьезным лицом и руками, аккуратно сложенными на коленях, прямо сидела на стуле с вертикальной спинкой. «Я выгляжу, словно чучело, тебе не кажется?» – писала Молли, а Джон ответил: «Твоя фотография мне очень понравилась». Он хотел было добавить, что находит ее красивой, но, конечно, не смог написать этого; он краснел от одной мысли упомянуть подобное в письме. Несколько дней спустя он послал ей свою фотографию, испытывая при этом смущение, поскольку самому себе на снимке он казался гораздо лучше, чем на самом деле; правда, в душе он был признателен фотографу, который убрал с его лица начинавшие появляться красные пятнышки.
Ночами при погашенном свете Джон часами разговаривал с Биллом Норрисом. Недавно у Билла умер отец от осколочных ран, полученных во время войны; многие годы тот был прикован к постели. У Билла была теория, чуть ли не убеждение, что скоро начнется новая война, и его обязательно должны на ней убить.
– Там применят водородные бомбы, и мы все попадем под них, – говорил он спокойно. – Мы как раз подходящего возраста.
– Наверно, – соглашался Джон, не испытывая тревоги. На этот счет своего мнения он пока не составил.
