— А что они тут де-елают?.. — тихо протянул Алеша. — Они у нас удочки и велосипеды отнимут, да?
— Да нет, Лешенька, — поспешил я его успокоить. — Зачем им наши удочки и велосипеды? У них кони, телеги.
Тут мне подумалось, что этот случай предлагает редкую по нынешним временам возможность показать сыну вещи, которые он, может быть, и не встретит никогда в своей дальнейшей жизни. Цыганские таборы теперь выглядят совсем иначе.
Кто из нас видел вблизи настоящий цыганский табор? Я, например, один раз, когда мне было лет шесть — из окна вагона, на фоне реки, гнущихся от ветра деревьев — стремительный светло-рыжий конь, на нем пригнувшийся к холке человек в рваной рубахе, на голове кровавая повязка! Неизгладимо. Он обгонял наш медленный поезд. Грива, хвост лошади, кудри и драная рубаха цыгана — все летит, трепещет, развевается… Кровь застилает глаза, а погоня настигает! Но вот конь бухается в воду, и они плывут к другому спасительному берегу, где светлеют несколько цыганских шатров. Помню, в вагоне было темно и дымно (тогда в некоторых курили). «Вор, — сказал отец. — Скоро ему конец. Все цыгане — ворье».
Я предложил сыну заехать на цыганскую поляну.
Мы остановились у ближайшего костра.
Тут же набежали дети, плотно окружили нас, лопочущие на неведомом языке, все на удивление красивые, черноглазые, подвижные и решительные, неопрятно одетые во что попало, чумазые, все наперебой просили покататься. «Дай рубль, дай пять рублей, и мне, и мне, дай еще, дядька!» Они хватали за колеса, руль, удочки, теребили и щупали, тянули все это к себе, пытаясь развязать, оторвать… Один уже подпрыгивал и приплясывал, шлепая себя ладошками по грязным коленкам и голому пузечку, выкрикивая частушки: «Арбузыня, арбузыня, как у кобылы…» Дальше неожиданно пошла невероятная похабщина, мат-перемат, такого я, кажется, и не слышал никогда; я поскорее вручил артисту монетку, он выхватил ее, сунул за щеку и тут же начал все сначала, как заводной. «Перестань! У меня нет ничего больше!» — сказал я. «А ножик есть? Дай ножик! А сигаретки есть? Давай сигаретки!»
Особенной настырностью отличался один, со странно кротким выражением бледноватого даже сквозь загар и смуглость лица, с глазами умоляющими, полными затаенной тлеющей грусти, — так мне показалось. Ухватившись за руль моего «Туриста», он тихо и непрерывно, непреодолимо настойчиво повторял и повторял, глядя прямо мне в зрачки:
— Дай, дай мне, мне сначала дай прокатнуться, мне давай…
Если я отвлекался, он довольно сильно дергал меня за полу штормовки и начинал канючить снова. Он что, в жизни велосипеда не видел?
Оттесненный частушечник все подпрыгивал, верещал и дергался, как марионетка, и взгляд его был пуст и недвижим, но количество полускладных куплетов неиссякаемо. Похоже, ему было совершенно все равно, слушает его кто-нибудь или нет.
Алешу и его трехколесный облепили самые маленькие и орали наперебой. Сын ошалело озирался, намертво вцепившись в руль, искал меня взглядом. Я исхитрился подтащить его поближе.
— А давай познакомимся сначала, — предложил я настырному цыганенку. — Леша, спроси мальчика, как его зовут, не бойся.
— Лишо! — сразу ответил прелестный пацанчик. — Дай покататься, дядь, ну дай, дай!
— А меня Борька!
— А меня Михай!
— Ромка, Митька, Колян… — загалдела толпа, и каждый норовил протиснуться поближе, вперед всех.
— Ти-инка, — чуть слышно, но явственно пропищала малюсенькая цыганская девочка в длинном цветастом платье, и тоже босиком, а кругом стояли лужи.
— Дай мне лисапед, я не умею, я никогда, я хочу. Дай мне!
Вскоре эта тютельная Тинка уже буксовала в травяной луже на Лешином трехколесном, ее вытаскивали всей гурьбой, подталкивали, меся пятками теплую жижу, и все с криком, ором и невиданным весельем.
Лишо, ожесточенно рыча и отпихивая товарищей, оседлал мой «Турист», и под завистливые вопли соплеменников моментально унесся в лес, за лес, неведомо куда и навсегда, как тот лихой цыган на лошади из моего детского воспоминания.
Крепко ухватив меня за указательный палец, Леша спросил, чуть не плача:
— Они своровали все наши велосипеды! А ты говорил…
Мы присели у костра на бревнышки, я рассказал ему кто такие цыгане, попытался объяснить, отчего у детей нет игрушек и велосипедов, почему они босиком, и почему все эти люди так странно живут, хотя откуда мне знать — почему? Мол, кочевой народ, привычка.
Взрослые были заняты укреплением шатров, раскладывали в них громадные перины, мужчины таскали дрова из леса. Женщины разбирали тюки и возились у костров. Никто не обращал на нас особого внимания.