— Конечно. Сматывайтесь, говорю, без разговоров. Развели антисанитарию. Где у вас, говорю, сортир? Под кустом? Вас тут два десятка. Сколько же вы навалите вокруг за несколько дней? Вообразил? Без вас, говорю, тошно. Ты понимаешь, мне без них тошно. И знаешь, в сердцах стукнул кулаком по стойке палатки, или как там, шатер у них, да, шатер, а он возьми да завались. Тут детский писк, выползает из-под тряпья такая крохотная девчушка, глазки как смородинки, я таких не видел, не плачет, а как-то поскуливает, что ли, и смотрит на меня неотрывно, на меня… а я что, что я? Специально, что ли? Нет, я не знаю, не могу рассказать, я что чудище, чудовище? У нее волосенки смоль, платьишко цветастое, в ручке куколка тряпичная грязненькая. Игорек, да брось ты эту куклу, чего ты отрываешь у нее руки, брось, кому я сказал? Не девчушка, а прямо насекомое какое-то, я не знаю…
— Тинка, — сказал я. — Как Дюймовочка.
— Во-во, дерьмовочка.
Настроение у меня портилось.
— И тут выскакивает такой тощий, рыжий, прыг на меня с кулаками, — заметно волнуясь, продолжал Костя. — Я, говорит, тебя зарежу сейчас за дочку, мент поганый!
— Лойза, — сказал я. Вспомнились его выцветшие глаза.
— Не знаю, не узнавал. Я его швырнул как-то неловко, он как пушинка, трах лбом об коляску мою… Будь они все прокляты, не рассказать что тут началось! Особенно бабы их… Вопят… Не рассказать. Я на мотоцикл, этому ихнему пахану, если, говорю, застану через час, все поломаем и в каталажку всех, в шкуродер всех за сопротивление органам! А ты бы что на моем месте? Если бы не их дети, знаешь, какой-то орущий, визжащий клубок, змееныши, грязью стали кидаться в меня, я бы показал всем как мне угрожать. Мусорину оставишь, говорю, догоню и языком заставлю всю поляну лизать. Сорвался я, поехал, а по мокрой траве скользко, и вдруг вижу прямо по курсу за бугорком пацана с автоматом игрушечным, и в меня строчит, дурачок, глазищи во такие, бешеные, ненормальный, наверное. Да они все там…
— А! — воскликнул Леша. — Я знаю, это Лишо, мой Друг, это я ему подарил автомат, с батарейкой, а папа отвозил.
— Твой друг? — устало улыбнулся Костя, туша пальцем огонек сигареты в пепельнице. — Таким настоящий дай, всех положат. Распустились. Ты знаешь, он высунулся прямо перед мотоциклом, я со зла-то погнал вовсю, не знаю, как успел свернуть; коляска задралась, чуть не опрокинулся, еле объехал чертенка.
— Не чилтенок! Это Лишо, мой друг, я знаю.
Леша переводил быстрый взгляд с Кости Комарова на меня, уже, видимо, понимая, о чем речь.
— Такая история… — проговорил Комаров, сделав попытку погладить Лешу по голове, но тот отпрянул и приник ко мне.
— Ты чего, Лех? — засмеялся Комаров. — Я про другого мальчика рассказываю.
— Какого другого, где другого? — тихонько проговорил Леша. Комаров вздохнул. Приник надолго к пивной бутылке.
— Твои эти чавелы надолго мне запомнятся. Представляешь, выехал на шоссе, оглядываюсь, а этот с автоматом за мной бежит. Дурачок. Слушай, зачем мне все это, а? Почему я? Уволюсь.
— Пошли, сынок, — сказал он Игорьку. — Ням-ням пора, мамка заругает.
— Дядя Костя, — сказал Леша, не отлипая от меня, — а когда Лишо и Тинка приедут? У меня еще лишние игрушки есть. Папа обещал гармошку купить, а Лишо научит, он хороший, и петь умеет, и плясать.
— Никогда не приедут, Леша, — без улыбки сказал Комаров и поднялся. — Пошел я.
— Почему? Зима же еще не скоро настанет.
— Знаешь, братец, — сказал я, — давай-ка проверим наши удочки-крючочки. Погодка неплохая, пора рыбку добывать, как ты считаешь?
— Давай! — подпрыгнул от радости сын. — Прям сейчас?
Слава богу, вроде отвлекся.
Однако, к сожалению, вечером он начал-таки меня донимать вопросами: почему Тинка плакала, зачем дядя Костя и дядя Яша ругались, и как же теперь самокат?..
Я затеял читать ему про Алису в стране чудес.
Он лежал, натянув одеяло до глаз, и, видимо, не слушал, потому что ничего не переспрашивал. О чем он думал в этот момент? Ведь сказка-то довольно путаная и загадочная, я и сам в ней мало чего понимаю. Хотя, признаться, до сих пор так и не прочитал ее до конца.
По первому снегу
В тихий серенький ноябрьский день наконец-то появился долгожданный снег. Мокрый и мелкий, внезапно возникая в стынущем пространстве как бы не с неба, а прямо из недвижного воздуха, он медленно и неотвратимо сыпался на сырую удивленную землю, и скоро убрал кочковатую пашню тонким дырявым покрывалом, раздал пуховые шапки стогам и скирдам; придорожные столбы, колья оград огородов обзавелись беленькими камилавками и ермолками. Контрастно выделился ухабистый проселок вдоль поля: черная лента с тускло-сизыми пятнами и полосами талой воды, смешанной со снегом; вблизи казалось, что они заполнены крахмальным клейстером, снег уже не таял в холодной воде. Необлетевшая бурая листва олешника и придорожных рябин намокла, стала грязноватой, никлой, такой унылой и лишней, только алые гроздья рябин тешили взгляд, — последние обноски осенних нарядов. Сосенки и ели протягивали редкому путнику свежие снеговые булки на темно-зеленых лапах.
Безмолвие, покой кругом.