— Смотри сколько! Поехали скорее уже. А вот этот автоматик с батарейками я Лишо подарю, он обещал мне самокат, папа, он у него почти как вездеход. Мо-ощный!
— Да уж, настоящий внедорожник. Только где же ты тут будешь ездить на нем? И разве автомат не жалко?
Я дивился его невероятной щедрости. Сын, как и все дети, вовсе не был склонен расставаться даже с самыми бросовыми игрушками.
Вообще порядочный копун, на этот раз Леша оделся моментально. И вскоре уже волок свой рогатый велосипедик с балкона в прихожую. А его красный рюкзачок доверху был набит игрушками.
— Поели бы сначала, — сказала наша мама. — Вот бродяжки несчастные, и чего вы нашли у этих чумазиков? Бог знает что, антисанитария немыслимая. Оденьтесь потеплее, вон какой ветер.
— Ага тебе! — возражал сын. — Никакие они не чумазики, у них весело, там костры во такие, и я покушаю ихний суп, ты такой не умеешь да, папа? Забыл как называется.
— Паприкаш, — подсказал я. — Помидоры, картошка, перец, мяса невпроворот.
— Какой паприкаш? — удивилась мама. — Что за месиво? Гадость какая-нибудь, все немытое? И что же, все из одной кастрюли? Какой ужас, отец, ты о чем думаешь, я категорически запрещаю этот ваш паприкаш! — всплеснула она руками. — Нате-ка с собой котлеток, еще теплые.
За окном быстро темнело.
Вершины парковых деревьев мотались от порывистого ветра. Первые капли дождя косо и беспорядочно размазывались по стеклам.
Форточка хлопнула, чуть не оставшись без стекла.
Я вышел на балкон. Сизая шевелящаяся туча темнела над загородной рекой, и края ей не было видно.
Леша, уже в синей вязаной шапочке и трогательно маленьких кедах, не сняв свой рюкзак, сидел на краешке стульчика и плакал на плече у мамы. Она опустилась на корточки перед ним, гладила по плечу, спине, утешала и уговаривала, пугая ангиной, температурой и кашлем.
— И нет, и нет! — слабо отпихивался отважный упрямец. — Я же обещал, там все дети ждут, никто не болеет, они босиком в лужах всегда, у них такие большие палатки от дождя, и костры, да, папа, ну скажи ей!
Тихо всхлипывая, он с умоляющей надеждой смотрел на меня:
— Мы же обещали!
— Завтра, маленький мой, честное слово, завтра, ну подумаешь один денек, что такого? Нас с тобой там сдует, смотри, ветрище, прямо буря.
— А игрушки? У них балалайка одна только да гармошка. А ты сам мне говорил, что если обещал, надо так и делать. Скажешь, нет?
Я надел свитер, штормовку, весь завязался. Мужественно прорвавшись сквозь шквал и дождь, повез-таки игрушки цыганятам.
Но в таборе цыганят не было.
Яша сказал, что пришлось детей пристроить в поселке у оседлых, очень уж холодно по ночам, сыро, неудачно место выбрали для стоянки, низкое, даже костры заливает. Атаман был мрачен, неразговорчив. Оказалось, женщины принесли из города дурные вести: табор хотят согнать, вон и старуха предупреждала, что надо уходить, так и оказалось. Я успокаивал: «Переберитесь подальше или, на ту сторону реки, и все дела, тут есть хороший брод, я покажу, менты заленятся переправляться». «Да нет, надо совсем где-то определяться, зима скоро, осень совсем дурная. Тут не пристроишься. Не те времена. Ничего не заработали, как жить будем, не знаю. Надо в Москву, что ли, а там, говорят, наших дубинками с вокзалов гоняют, бьют всех подряд, и женщин, и детей, как фашисты какие-то. Черо ордэ, черо интя — бедный здесь, бедный там. Очень дорогие у вас дома в поселке, а которые подешевле, так совсем развалюхи, околеешь там зимой».
Появилась Наташа, дивно опрятная, в долгополом кожаном пальто, голова закутана пышной оренбургской шалью. Она принесла нам по кружке чая и куску желтого сахара. В шатре было холодно. Наташа не улыбалась, но все же пару раз глянула на меня.
— Наташа, ты когда научишь меня петь и плясать? Или хоть погадала бы на память. Например, встретимся мы с тобой когда-нибудь или нет?
Она улыбнулась открыто и светло:
— Нет, дяденька, мы с тобой не встретимся никогда.
Я попытался рассмеяться:
— Так уж и никогда! Мир тесен, Наташенька.
— Никогда, — тихо сказала она.
— Погадает еще, — сказал Яша. — Здесь остается. С Лойзой. Мы им домушку купили. Ему больше кочевать никак нельзя.
— А Тинка?
— Тиночка тоже с ними. Вольная совсем.
И вдруг он коротко и грозно рыкнул что-то по-своему и Наташа исчезла.
…Лило неделю.
И всякий вечер я обещал Леше, что завтра опять будет солнце и мы поедем-таки к Лишо, Михаю, Ромке и Тинке, и сын не разбирал свой красный рюкзачок, подпихивал в него бесколесный трактор, пластмассовую саблю, самолет…
— Холодно там, папа? Холодно им там, в лесу?
— Нет, конечно, — рассказывал я. — Ты же сам видел, у них костры и огромные перины, на одну ложатся, другой накрываются, подушки необъятные с пухом, а сверху шатер и большой костер рядом, там варится вкусный суп и чай. Помнишь?
— Помню! Я выучил, папликас называется. Пускай мама сварит сейчас. Я очень хочу поесть суп.
Заставить его съест суп, даже куриный, который он кое-как терпел, было родительским подвигом.
Приходили товарищи, он рассказывал о новых своих друзьях.