— Журналы, газеты, стрижка, бритье, массаж? — спросила она, оглядывая палату.
— Эльвира, какая стрижка? — обернулся Шмак. — Это седьмая палата, не видишь контингент?
— А-а… — разочарованно протянула девушка. — Тогда я пошла. А где белые?
— Первая, вторая, — махнул рукой Альберт Султанович.
Соседи по палате были такие же беспомощные. Один вообще не вставал. Остальные еле-еле ходили, судорожно хватаясь за дужки кроватей, стулья, стенку.
Иногда неуклюже грузно падали, приходилось звать медсестру, никто никого поднять был не в состоянии.
Приходила медсестра Людмила Сускина.
Уперев толстые руки в бока, она стояла над валяющимся на полу паралитиком и отчитывала его:
— Ну куда вот тебя понесло, несчастье? Возись тут… Ладно, хоть не нагадил. У меня для тебя нет личной санитарки, кто за тобой говно станет убирать, случись чего?
Сверзившийся паралитик мычал, пытаясь подняться, но не получалось.
— Становись на карачки, ползи потихоньку, — говорила Сускина. Потом она хватала дядьку поперек живота и ловко укладывала в кровать.
— Лежать! Пусть твоя старуха или кто приходят, тут с вами возиться некому. Сиделок нету.
— Но мне в уборную надо, — заикался паралитик.
— Всем надо. Диктуй телефон, несчастье, я позвоню твоим, пусть приезжают и разбираются. Мы не можем каждый день менять белье. Вас у меня полсотни засранцев. В палату войти невозможно, дыхнуть нечем. Терпи!
— Да я уже третий день терплю, — жалобно стонал дядька.
— Терпи, терпи, — хлопала она его по заросшей серой щетиной щеке.
— Тебе не так долго осталось терпеть. — Неожиданно громко взвизгнула: — У меня двое детей! А я тут с вами… Тьфу!
Когда рыжая Людмила ушла, дядька перевернулся на живот и заплакал.
Смирнов сжал кулак и закрыл глаза.
Окна в палате были большие, от стекол несло холодом.
Накинув на плечи одеяло, Смирнов, опершись о подоконник, стоял и рассматривал просторный двор больницы.
Она была наполовину недостроена, поэтому у главного входа там и сям стояли бочки с чем-то строительным, грудами валялся кирпич, доски, арматура, проволочные сетки, тюки стекловаты. Кое-где сохранилась трава — зеленая, нарядная. Синими шишками выделялся татарник.
Напротив — окна недостроенного крыла больничного корпуса. Они затянуты пленкой, по большей части порванной, трепыхающейся на ветру. В некоторых мерцал слабый свет.
— А там что такое? — спросил Смирнов у соседа, пожилого человека Леонида Поленова.
— Там живут таджики и наши.
— Что значит наши? — не понял Смирнов.
— Да тутошние, которые лежали в палатах. За некоторыми после выписки никто не приходит, вот таких и перемещают в это левое крыло. Вон видишь, две пустые койки? Там еще два дня назад мужики лежали, не больно старые. Срок кончился, их выписали и отвезли к таджикам.
— Не может быть, — сказал Смирнов. — Как же они теперь там?
— Ну как? Раз в день с больничной кухни таджикам дают большую кастрюлю каши или супа, хлеб тоже дают, таджики кормят наших людей, за это Шмак, его называют Шмакодявкой, позволяет черномазым там жить.
— Но… Ведь холодно, наверное, как там можно жить?
Леонид развел руками.
— А что делать? Тут мест мало, каждую ночь привозят и привозят таких, как мы с тобой. Коек не хватает. А эти, — он махнул рукой в окно, — валяются там, ждут, куда их возьмут. Шмакодявка называет это крылом второй надежды.
— А куда их возьмут?
— Кто-то там и остается. Некоторых все же забирают родственники, если милиция занимается. Одного или двух взяли в дом престарелых или психодиспансер, не знаю точно. Этим сильно повезло, хоть от холода и голода не сдохнут. Хотя все равно сдохнут. В психушке сделают пару уколов — и все, околел.
— А хоронят? Где же их хоронят?
— Это не проблема, в крематорий, и все. Фу-фу и нет ничего.
— Фу? — как эхо повторил Смирнов. — Ничего нет?
— Ничего, — сказал Поленов. — Дай-ка мне, брат, компотику попить.
— Да откуда ты такое взял? — не поверил Смирнов.
— Откуда, откуда. От верблюда! Я тут уже второй раз. После первого там был, в этом втором крыле. Ничего, таджики не злые, они нас коробками укрывают, стекловатой, чай дают. Потом меня сын все же взял. А через пару месяцев поперся я на огород картошку копать, наклонился только, меня опять бабахнуло. Теперь покруче! — со странной гордостью сказал Поленов. — Вчера вечером сын приходил, сказал, чтобы я тут и оставался. А тут не оставляют. Только к таджикам.
— К каким таджикам? — спросил Смирнов.
Он вдруг как бы забыл, что ему рассказал Леонид.
Пришла санитарка Саня. Швабру она держала рабочей частью вперед, как ружье при штыковой атаке. Она потянула носом — и прямиком к Леониду.
— Опять все обоссал?
— Да не держится у меня ночью! — сказал Поленов.
— А я чего? — зло прошипела Саня. — Проси клеенку, писят рублей.
Она повозила шваброй между койками и ушла, задастая, как бегемот. Леонид схватил утку и бросил ее в дверь.
Саня вернулась:
— Счас Шмаку доложу! Хулиган.
— Видал? — расхохотался Поленов. — Шмакодявкой пугает.
Альберт Султанович Шмак пришел на обход бодрый, лицо у него было красное, глаза веселые.